Читаем Антиглянец полностью

Кульминация сцены – конфликт между главным редактором и ее дочерью, битва стареющей стервы с ее молодым щенком. Как меня назвала сегодня Краснова – сукой? Хорошо, я буду.

Я поняла, актерская профессия – самая развратная. Школа тщеславия. Во время съемки я думала только об одном – о себе. Только бы я получилась красиво! Дергала гримершу: поправьте макияж!

А еще я представляла, как все придут в кино и будут смотреть на меня. На меня! Все – это значит все! И Канторович тоже. Я выйду на сцену вместе со съемочной группой – Кончаловский, я, Розанова, Высоцкая, и режиссер скажет:

– В «Глянце» снимались культовые персонажи российского гламура. Я с удовольствием представляю молодую артистку и главного редактора журнала Gloss Алену Борисову, блестяще сыгравшую в картине роль глянцевого редактора.

И я скромно склоню голову под аплодисменты «Пушкинского».

Вечером Гена пригласил меня в театр. Имени Пушкина. Я знала почти наверняка, что спектакль будет нудный. В последний раз я была там лет десять назад, и до сих пор помню пыль, которая летела на меня со сцены. Гена, конечно, не знал столичной культурной конъюнктуры. Но это не важно – важен сам факт свидания.

– Не опаздывай! Нам еще контрамарку брать, – сказал Гена по телефону. «Контрамарка» демонстрировала его причастность к московской тусовке. Он хотел произвести впечатление. Наивный. Но мне нравились его старомодность, нерешительность.

Со съемки я летела как сумасшедшая. Не успела даже снять макияж. Гена мерз на улице с пропусками.

– Ты откуда такая роскошная?! – Он даже не посмотрел на часы.

– В кино снималась. У Кончаловского, представляешь? – Я сегодня принимала цветы, комплименты и аплодисменты.

– В главной роли? Девушка с обложки?

– В роли глянцевой сучки. Заместителя главного редак­тора.

– То есть себя играла? – Гена улыбался. А то бы я обиделась.

– Почему себя-то? Я главный редактор, а не зам.

– Понял. И что теперь делать?

Мой восторг, бережно вывезенный со съемочной площадки и в целости донесенный до театрального подъезда, разбивался о его невозмутимость.

– Ничего. Восхищаться!

– А это легко! Я всегда знал, что ты лучшая.

Гена купил программку. Театральный роман по полной программе – с контрамаркой, буфетом и биноклем. Давно я так чинно не выходила в театр. Это называлось «старомодное ухаживание». И это было прелестно.

Давали французский водевиль. Говорят, есть люди кино и люди театра. Я человек кино – теперь это ясно. В театре меня смущало количество условностей и «как бы». Здесь не было той концентрации жизни, через которую я только что прошла. В театре жизнь размазывалась и дробилась на сценки, хохмочки, трюки. А может, просто спектакль был плохой.

– Импотенто! – закричала брюнетка на сцене, обращаясь к брюнету в лаковых штиблетах.

Очень плохой!

Зал загоготал. Гена затрясся рядом со мной в припадке смеха и размашисто бил кулаком о кулак.

В перерыве мы ели бутерброды с картонных тарелок. Я обратила внимание на Генин свитер – в ярком свете антракта видны были катышки.

– Тебе все нравится? – спросил Гена.

– Все отлично, – соврала я и устыдилась своих мыслей. Он изо всех сил пытался устроить мне праздник. А я, классический московский сноб, оценивала его вкусы и тряпки. Точно так же глянец оценивал меня. С калькулятором. Получается, что Краснова права – я быстро научилась быть сукой.

– А ты говоришь, кино! Вот театр – живое искусство, его при тебе делают, как шаурму. Сейчас бы мяса, да?

Второе действие оказалось ужаснее первого.

– Погуляем или поедем куда-нибудь? – спросил он, когда мы вышли на бульвар.

– Погуляем.

– Пойдем в кафе. Знаешь тут где-нибудь недорогое? Веди меня, ты же москвичка!

Я просканировала местность. «Пушкин», «Турандот» – дорого. Кафе «Консерватория» – недешево, к тому же можно нарваться на знакомых. Оставались «Елки-палки» и «Кофе-бины» на Дмитровке.

В кафе Гена мужественно вручил мне меню.

Есть хотелось ужасно, но я выбрала скромный бутерброд. Уже начинаю экономить Генины деньги. Вот она, плата за демократический выбор. С Канторовичем я бы сейчас сидела в «Турандот».

Полпервого он начал нервничать. И поглядывать на часы. Ну да, скоро же пересадка закрывается.

– Хочу часы купить, – сказал он, перехватив мой взгляд. – Солидные какие-нибудь. Чтобы долго носить. Я вот думаю – Tissot. Долларов за 700 можно нормальный Tissot взять.

У Канторовича был Patek Philippe тысяч за… Со мной происходило что-то странное. Я же вообще-то не про деньги. Но почему-то в голове включился калькулятор, который минусовал из величины «Канторович» сумму по имени «Гена», и в остатке получался снова Канторович. Александр Борисович.

Потом Гена сел в мою машину.

– На чай в твоем доме я могу рассчитывать?

– То есть ты…

– Я все сказал. Решение за тобой.

А вдруг у нас получится? Надо было перебить, затереть новым человеком ту историю. После Канторовича у меня… Стоп. Что-то сегодня я слишком часто вспоминаю про него.

Я включила поворотник и отъехала от тротуара. Пусть будет Гена.

За чаем Гена не затыкался.

– Скажи, а журналистам нормально платят? Квартиру можно купить?

Мне стало смешно.