Читаем Антиглянец полностью

И не находила. Но это не приносило облегчения. Через полчаса я снова грузила обновления. Получается, что я хотела, чтобы там это было? Или боялась, что там это будет. Я не знала, что буду делать, если все-таки «это» появится на ленте новостей.

Я носилась со своим ядерным чемоданчиком, опасаясь взорвать его случайно в общественном месте.

Даже мама заметила, что со мной что-то не так:

– Ты какая-то нервная стала после Франции. Ты, конечно, всегда была немного ненормальная, но даже для тебя это перебор. Ты не беременная, кстати?

Первая волна расспросов разбилась о мою изворотливость, приобретенную под гнетом французской репрессивной машины. Я теперь следила за тем, что, кому и где я говорю. И четко придерживалась данных ранее показаний. Это было трудно, потому что для разных ушей подходили разные части юридического паззла. Шел, упал, потерял сознание, очнулся – гипс. Ехала, увидела, остановилась, помогла Канторовичу, очнулась в самолете – все. Адье, Кот-д’Азур.

Это была версия для редакции Gloss.

Существовал еще вариант light – для мамы, которая знала только, что мне пришлось помогать знакомому устраивать друга в больницу и из-за этого я задержалась во Франции. Мама, слушавшая с утра до ночи «Эхо Москвы», не догадывалась, что между ее дочерью и новостями из «вы слушаете информационную программу «Эхо» существует причинно-следственная связь. Ровно потому, что она никогда не соотносила масштабы. Она вообще не могла представить, что с ее дочерью может происходить что-нибудь значительное. Мама рассматривала мое существование как частный случай из своей жизни, вся остальная мировая революция развивалась отдельно. Когда я работала в газете, мои статьи обычно удостаивались ремарки: «Ну ничего, ничего…» Затем, прочтя газету до корки, до гороскопа и погоды на завтра, она говорила мне: «Как все-таки журналисты Daily здорово пишут. Не понимаю, откуда они информацию берут?» Теперь, когда я руководила журналом, мамино изначально презрительное «какой-то глянец» сменилось на снисходительное – «думала, что совсем плохой, а сейчас смотрю, вроде и ничего». Если бы меня выбрали президентом России, текст бы был похожий: «Страна-то полное говно, поэтому тебя и назначили».

Светке я доверила информацию в формате hard. Те же файлы про Кот-д’Азур плюс секретные материалы про «Полицию, меня и Канторовича» (минус зажатая мною инфа «На самом деле это была Ведерникова, которая, к тому же, была пьяная»).

– И что ты теперь думаешь про меня и про него? – спросила я с надеждой, когда дошла до финальной точки истории, до сцены в больнице, где я оставила Ведерникову.

– Ну что тебе сказать? Подлец он. Использовал тебя. А ты дура. И я дура.

Олейникова была неспособна конструктивно подойти к вопросу, поскольку переживала очередную драму на охоте. Женатый не на ней Ваня вплотную занимался засопливевшими детьми и не появлялся на любовном ложе уже неделю. Светка легче справлялась с проблемой неявки, если выстраивалась параллель между ее и моими проблемами. Поэтому у Канторовича не было шансов на смягчение приговора. Тьфу-тьфу, не дай бог.

Саша был единственным человеком, с которым я могла реализовать это навязчивое желание говорить, говорить, без конца говорить о случившемся. Но он там, а я здесь. Несколько раз он возникал в моей телефонной трубке – всякий раз не вовремя, вернее, в тот момент, когда рядом вырастали любопытные уши Островской хорошего чебурашечьего размера. Я тут же вылетала в курилку, забывая сигареты или зажигалку. Стояла, прижавшись к стене, вдавливала в ухо телефон, боясь пропустить каждое слово, чиркала колесиком до волдырей на большом пальце или умучивала невинную сигарету до смерти, не имея возможности ее запалить.

Он всегда спешил:

– Алена, как дела? Быстро говори!

Я быстро говорила – про то, как встречалась с Аней, про больницу и Настю, про то, что пишут в газетах.

– Ты молодец. Слушай, я совсем забыл – я же тебе денег должен. Тебе позвонит мой финансовый директор, у него есть распоряжение. Сумму ему сама скажешь.

Ну уж нет. Пусть лучше будет должен.

– Приедешь, золотыми рудниками отдашь, – решила я пошутить.

Он не оценил шутки.

– Ну да. Вопрос, когда и к чему я приеду, если так дальше будет продолжаться… Империя в огне, твою мать!

Я пыталась понять, что там на самом деле у него происходит, но он отделывался кратким:

– Пока решается. Адвокаты работают.

И про Аркадия говорил сухо:

– Все то же. Вчера глаза открыл. Аня уверена, что он ее узнал. Сегодня опять лежит, молчит…

О бизнесе я даже боялась спрашивать. Все и так было понятно из новостей – проект с GoldenPlaces повис в воздухе.

Он не звонил уже неделю. Я уже неделю не расставалась с трубой – даже в редакционный туалет мы ходили вместе.

А меня распирало. В кино слабохарактерные преступники идут сдаваться только потому, что невыносимо хочется с кем-нибудь поболтать о старушке-процентщице. Да хоть с прокурором. Французским. Прокурор бы точно выслушал меня заинтересованно. После чего незамедлительно сунул бы свой пистоль в кобуру и вылетел в сторону Рублевки.