Читаем Анри Бергсон полностью

Первый тип справедливости всегда отвечал социальной необходимости: подчинение справедливости подобного рода было продиктовано давлением общества на индивида. Но, подчеркивает Бергсон, эта справедливость неизбежно была ограниченной и относительной: так, в античности не существовало справедливости для рабов, и это казалось естественным. Но вот возникает знаменитый вопрос, свидетельствующий, по мнению Бергсона, о возможности совсем иной справедливости: «“Что бы мы сделали, если бы узнали, что для спасения народа, для самого существования человечества где-то невиновный человек осужден на вечные муки?” Мы бы, возможно, согласились с этим, если бы подразумевалось, что некое волшебное зелье заставило бы нас забыть и никогда больше ничего не знать об этом. Но если бы необходимо было знать и думать об этом, необходимо сказать нам, что этот человек подвергается жестоким мучениям для того, чтобы мы могли существовать, что в этом основное условие существования вообще, – ну, нет! Лучше уж согласиться, чтобы ничего больше не существовало, лучше дать взорвать планету!» (с. 80–81). Здесь, как видим, вновь присутствуют темы Достоевского, на сей раз из «Братьев Карамазовых».

Переход от первого типа справедливости ко второму совершается не плавно, постепенно, а скачками, и первый такой решающий сдвиг, в результате которого справедливость поднялась над социальной жизнью, приобрела категорический и трансцендентный характер, произошел, по Бергсону, благодаря пророкам Израиля, придавшим ей «неистово повелительный характер» (с. 81). Второй сдвиг, собственно переход от закрытого к открытому, осуществился в христианстве, и мораль «открытой души» – это мораль, возвещенная в Евангелии, мораль чистой духовности, которая несет людям радость, свидетельствуя о преодолении материальных препятствий: для члена открытого общества препятствий больше не существует, поскольку они утрачивают в его глазах всякое значение.

Чтобы понять новую мораль, нужно вслушаться в то, что говорят великие моральные личности. Если для максим статической морали прекрасно подходят безличные формулировки, поскольку в ней нет движения, то положения динамической морали, выражающей постоянное изменение и прогресс, прежде всего должны быть прочувствованы (в связи с этим Бергсон продолжает свою прежнюю критику языка). Тогда выяснится, что стержнем новых этических представлений являются принципы милосердия и любви. «Открытая душа» может найти своих последователей, вырвать их из оков привычного автоматизма и повести за собой, пробудив в них «первичную эмоцию», дремлющую в любом человеке. Именно такая эмоция, несущая в себе «энтузиазм движения вперед» (с. 53), радость освобождения, является основой моральной обязанности открытого общества. Убеждение в творческой силе этого первоначального чувства Бергсон вынес из чтения сочинений христианских мистиков, где они описывали свои ощущения слияния с Богом в состояниях экстаза.

По существу эмоция – это и есть интуиция, главными признаками которой были внеинтеллектуальный характер и непосредственное совпадение с объектом. Теперь рассматривается ее действие не в сфере познания, а в области морали; она уже не просто внеинтеллектуальна, а приобретает мистический оттенок, поскольку тот объект, на который она направлена и с которым непосредственно совпадает, – Бог. «Если интуиция представляет для Бергсона вершину человеческой жизни, вершину как познания, так и действия, то высшая точка этой вершины – творческая эмоция»[575].