Читаем Анри Бергсон полностью

Но такое понимание философии полностью противоречит, на взгляд Бергсона, утверждению, что философия есть синтез результатов частных наук. Подобная трактовка роли философии была бы оскорбительной для науки, поскольку она предполагает, что философ способен, в силу одних только свойств философского духа, продвинуться дальше ученого в том же направлении. Но что оправдывает такую претензию? «Я первым признаю, что некоторые ученые больше, чем другие, способны к развитию и обобщению своих результатов, более склонны возвращаться назад и критиковать собственные методы; что в этом особом смысле слова их и называют философами; что такой философией может и должна обладать каждая наука. Но эта философия относится еще к сфере науки, и тот, кто занимается ею, – ученый, а не философ» (с. 214). Напомним, что в «Творческой эволюции» Бергсон критиковал ту «естественную метафизику человеческого ума», которая, будучи взята на вооружение наукой, искажает научные представления, мешает доступу науки к реальности, с которой она могла бы продуктивно работать. Этой метафизике он фактически противопоставляет здесь подлинную философию науки, укорененную в сфере самой науки и выражающую собой поистине научный, критический дух. Но это не есть еще философия как таковая, поскольку философия, в отличие от науки, действует не в сфере внешнего опыта, где факты развертываются в пространстве в форме раздельной множественности, а в области внутреннего опыта, и именно там, в его глубинах, она может почерпнуть импульс, который станет для нее истоком и критерием достоверности. Философ чувствует себя непоколебимо убежденным в определенных вещах, и эту убежденность дает ему интуиция. Философия, которая видит свою цель не в том, чтобы повиноваться природе или властвовать над ней, а в том, чтобы проникать в нее путем симпатии, философия как дух простоты, стремящаяся выйти за рамки школ и приблизиться к жизни, постигающая в интуиции реальную длительность, даст подлинное знание и тем самым принесет пользу не только умозрению, но и повседневной жизни человека, которая будет «согрета и освещена» этим знанием. Ведь тот мир, который обычно открывают нам чувства и сознание, «есть лишь тень его самого; и он холоден как смерть». Но если мы будем видеть вещи sub specie durationis, то все совершенно изменится, «дремлющее пробудится, мертвое возродится в нашем ожившем восприятии» (с. 218).

Бергсон, как видим, верен себе: всю жизнь он воевал против механицизма – будь то в понимании сознания, жизни или, как здесь, истории идей. На первый взгляд, здесь его пафос даже граничит с аисторизмом, чего нельзя было бы ожидать от философа, для которого реальное время, изменение, развитие были непреложными основами мировидения. Но на самом деле он не отрицает исторического характера философского процесса, не смотрит на него, как могло бы показаться, «под углом зрения вечности»: он выступает против понимания философского учения только как «момента эволюции», против механического выведения идей философа из предшествующих концепций, из «духа времени» и т. п. Каждая концепция уникальна, этим и интересна, поскольку в философии, как и в иных областях культуры, важнее всего новизна, изобретение, открытие: именно в них выражается длительность, творческая суть человеческого бытия.