Читаем Анна Каренина полностью

Анна Каренина

It was all horribly disgusting, yet to Levin it appeared not at all in the same disgusting light as it inevitably would to those who did not know Nikolay, did not know all his story, did not know his heart.	Все это было ужасно гадко, но Левину это представлялось совсем не так гадко, как это должно было представляться тем, которые не знали Николая Левина, не знали всей его истории, не знали его сердца.
Levin remembered that when Nikolay had been in the devout stage, the period of fasts and monks and church services, when he was seeking in religion a support and a curb for his passionate temperament, everyone, far from encouraging him, had jeered at him, and he, too, with the others.	Левин помнил, как в то время, когда Николай был в периоде набожности, постов, монахов, служб церковных, когда он искал в религии помощи, узды на свою страстную натуру, никто не только не поддержал его, но все, и он сам, смеялись над ним.
They had teased him, called him Noah and Monk; and, when he had broken out, no one had helped him, but everyone had turned away from him with horror and disgust.	Его дразнили, звали его Ноем, монахом; а когда его прорвало, никто не помог. ему, а все с ужасом и омерзением отвернулись.
Levin felt that, in spite of all the ugliness of his life, his brother Nikolay, in his soul, in the very depths of his soul, was no more in the wrong than the people who despised him.	Левин чувствовал, что брат Николай в душе своей, в самой основе своей души, несмотря на все безобразие своей жизни, не был более неправ, чем те люди, которые презирали его.
He was not to blame for having been born with his unbridled temperament and his somehow limited intelligence.	Он не был виноват в том, что родился с своим неудержимым характером и стесненным чем-то умом.
But he had always wanted to be good.	Но он всегда хотел быть хорошим.
"I will tell him everything, without reserve, and I will make him speak without reserve, too, and I'll show him that I love him, and so understand him," Levin resolved to himself, as, towards eleven o'clock, he reached the hotel of which he had the address.	"Все выскажу ему, все заставлю его высказать и покажу ему, что я люблю и потому понимаю его", -- решил сам с собою Левин, подъезжая в одиннадцатом часу к гостинице, указанной на адресе.
"At the top, 12 and 13," the porter answered Levin's inquiry.	-- Наверху двенадцатый и тринадцатый, -- ответил швейцар на вопрос Левина.
"At home?"	-- Дома?
"Sure to be at home."	-- Должно, дома.
The door of No. 12 was half open, and there came out into the streak of light thick fumes of cheap, poor tobacco, and the sound of a voice, unknown to Levin; but he knew at once that his brother was there; he heard his cough.	Дверь двенадцатого нумера была полуотворена, и оттуда, в полосе света, выходил густой дым дурного и слабого табаку и слышался незнакомый Левину голос; но Левин тотчас же узнал, что брат тут; он услыхал его покашливанье.
As he went in the door, the unknown voice was saying:	Когда он вошел в дверь, незнакомый голос говорил.
"It all depends with how much judgment and knowledge the thing's done."	-- Все зависит от того, насколько разумно и сознательно поведется дело.
Konstantin Levin looked in at the door, and saw that the speaker was a young man with an immense shock of hair, wearing a Russian jerkin, and that a pockmarked woman in a woolen gown, without collar or cuffs, was sitting on the sofa.	Константин Левин заглянул в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване.
His brother was not to be seen.	Брата не видно было.