Вот так и случилось, что на пятый день декабря, холодный и дождливый, Марионетта обвенчалась с Бартоломео Моруцци в церкви Святого Патрика. Гостей было мало. Марио категорически отказался, не понимая, почему сестра решила выйти замуж за одного из самых мерзких людей в Лондоне. Друзья Марионетты были слишком возмущены и напуганы. Удалось заставить прийти лишь нескольких усталых девиц из клубов Моруцци. Они стояли с каменными лицами, вода каплями стекала с их мехов. Присутствовали и головорезы Моруцци, с тяжелыми челюстями, в дорогих костюмах, с грубым акцентом кокни. Они чувствовали себя неловко и тихо переговаривались. Казалось, с неба Сохо над всем и вся нависла огромная тень, подмявшая под себя шумные улицы и здания, провисая над крестами церкви Святого Патрика. Она напоминала медленно машущие крылья Люцифера там, на небесах, злобного, незваного гостя на свадьбе, усевшегося на церковной крыше среди голубей и горящими безразличными глазами рассматривающего сверху брачную церемонию.

Марионетта прошла через все, как лунатик. На ней было дорогое, сшитое лучшим портным в Найтсбридже платье — предмет ее давней мечты. Она смотрела на себя в зеркало и видела не прекрасную трепетную невесту, а девственницу, которую ведут на жертвенный алтарь. Вид белого атласа, прозрачной вуали, изящного букета лилий наполнил ее таким ужасом, что ее едва не вырвало. Но вот она стоит у алтаря, перед ней знакомое лицо отца Джозефа, и это ее голос повторяет слова брачной клятвы. Только рядом с ней находится не тот человек, о котором она мечтала, а тот, кого могла представить себе лишь в кошмарных снах. Барти Моруцци, недовольный тем, что ему семья навязала в жены девушку со шрамом на лице, хмурился и старался не смотреть на нее. «Этот брак, — подумала она, — и в самом деле заключен в аду».

Церемония подошла к концу. Люди переговаривались, их голоса эхом отдавались в пустом храме. Марионетта медленно прошла со своим мужем по проходу. Она видела отца, который не мог отвести от нее взгляда, как будто тоже не верил, что все это происходит наяву. Ее глаза остановились на фреске, изображающей Марфу и Марию, и девушка слегка улыбнулась про себя; она-то считала себя гордой и независимой Марфой, тогда как на роду ей написано быть Марией, покорной женой, всегда послушной и безропотной.

Они вышли из церкви под моросящий дождь. Их ждала машина. Несколько девушек из клуба с наигранным энтузиазмом после напоминания Кармело Моруцци начали бросать конфетти и выкрикивать слабые приветствия. Марионетта почувствовала, как ее ладонь сжала сильная рука и притянула ближе к щетинистой щеке. Это был Альфонсо Моруцци, ее свекор.

— Не могу передать словами, как много это для меня значит, — пробормотал он, касаясь губами шрама на ее лице.

Она молча вырвалась и села в машину, где ее муж уже закуривал сигару и ослаблял узел галстука.

— Пошел, — сердито велел Барти водителю, — мне надо как следует выпить перед этим идиотским приемом. — Он повернулся к своей молодой жене, и на его оплывшем лице появилось выражение презрения. — Господи, — сказал он. — Господи! — Он откинул с ее лица вуаль и уставился на безобразный шрам. — Куда это я влип, черт побери? Ты выглядишь, как Борис Карлофф[40] в скверный день.

Машина тронулась с места. Марионетта безучастно смотрела в окно. Она так старалась не разрыдаться, что не заметила большого объявления над газетным киоском Морони: «Уолли Уоллас повешен за убийство проститутки».

Глава седьмая

Август 1953 года

Как обычно, Марионетта проснулась одна в широкой кровати в спальне, находящейся в передней части дома. Взглянула на часы на прикроватном столике. Десять. Барти уже ушел из дома, у него какие-то непонятные дела в городе. Ее ждал еще один день, похожий на другие, бесконечные часы, которые нечем заполнить. Интересно, что делают другие? Она никогда раньше не представляла себе жизнь неработающей женщины, когда долгие пустые дни можно занять чем заблагорассудится. Для Марионетты, привыкшей вставать в шесть, отправляться на работу и никогда не ложиться раньше двух часов ночи, такое времяпрепровождение казалось огромной пустыней, которую надо пересечь за день, чтобы забыться наконец в милосердном сне.