Когда в то утро часы на башне Святой Анны пробили девять, все жители Сохо высыпали на улицы, они смялись, разговаривали, радовались… даже пили. Игроки, вывалившиеся из Мальтийского клуба, услышав новости, обняли дворника. Двое прохожих, заказавшие себе завтрак в «Кинг бомба», заплакали, когда хозяин сообщил им новости насчет Лино. Музыканты на Арчер-стрит завопили от радости, прочитав заголовки газет, а студенты-художники, сидевшие в кондитерской мадам Валери, оставили свой кофе и пустились в пляс по улице. И не только итальянцы благодарили Бога за чудо спасения Лино Ринальди от виселицы. Проститутки, картежники, пьяницы, танцоры — все веселились, устроив импровизированную вечеринку, какая возможна только в Сохо. Никто не заметил, что двоих не хватает. Марионетта ехала на автобусе в тюрьму Уондсуорт, чтобы повидаться с Лино, а Микки Энджел сидел за пианино в тесной квартирке, которую он снимал на паях с Питером Трэвисом на Бродуик-стрит. Он наигрывал «Бродвейскую колыбельную», сначала тихо, осторожно и мягко, будто поддразнивая звуки своими тонкими длинными пальцами, потом все громче и громче, и закончил сильным аккордом, после чего долго сидел в полной безнадежности, прислушиваясь, как затихает последний звук, эхом отдаваясь от стены, подобно тихому бормотанию призрака.

Глава шестая

Ноябрь 1952 года

В церкви Святого Патрика стояла тишина. Во второй половине дня в пятницу рабочий люд Сохо еще не успел собраться на раннюю вечернюю мессу. Марионетта на полчаса ушла из кафе, чтобы успеть на исповедь. У нее едва хватило времени, сидя в узорчатой исповедальне, шепотом поведать отцу Джозефу о своих грехах. Теперь она преклонила колени у алтаря Иисуса Христа, Святой Девы Марии и Святой Марфы и шептала молитву.

Это был ее любимый уголок в церкви, с изящными зелеными с золотом колоннами, обрамляющими фреску с изображением Иисуса Христа и двух женщин в крестьянской одежде и с золотыми нимбами над головами. С раннего детства Марионетту завораживал этот сюжет, а притчу она знала наизусть. Стоящая фигура с протянутой рукой — Марфа, сестра Лазаря и Марии, Мария сидит у ног Христа, внимательно слушая его проповедь, а Марфа жалуется на тяжесть домашней работы. Марионетта пристально всмотрелась в лики, заметно потускневшие со времени. Эти два образа олицетворяли собой противоречивость натуры, свойственную большинству женщин. С одной стороны — покорность, с другой — неудовлетворенность своей женской долей и нежелание с ней мириться. И многие женщины всю свою жизнь кидаются из одной крайности в другую. Себя же Марионетта втайне всегда считала скорее гордой Марфой, нежели смиренной молчаливой Марией. Мама рассказывала ей, что Марфа стала святой, покровительствующей хорошим домохозяйкам. Девушке это казалось высшей несправедливостью, даже насмешкой, наказанием женщине, не желавшей молчать. Она виновато осознала, что не сосредоточилась на своих молитвах, и закрыла глаза, стараясь забыть выражение мольбы на лице Марфы. Закончив молиться во славу Богородицы, Марионетта перекрестилась и поднялась с колен. Поколебавшись немного, вернулась и взяла из ящика свечу, бросив несколько монет в копилку рядом с алтарем. Она зажгла свечу, поставила ее к остальным и помолчала, глядя на ряд свечей, освещавших роспись. Нимбы сверкали, ярко выделяясь на старом холсте. Девушка помолилась за Марфу, осмелившуюся поднять голос и восстать против своего образа жизни даже в присутствии Христа.

Марионетта тихонько направилась к двери, в последний раз обернувшись, чтобы посмотреть на свечи, мерцающие под позолоченной надписью: «Dilegebat Jesus Martham et Mariam». Ее душа протестовала против необходимости вернуться в «Империал» и несколько часов работать, потом, сломя голову, бежать домой, переодеваться и лететь обратно, потому что «Минт» открывался в восемь вечера. Она устала, в церкви было так тихо, прохладно, особенно по сравнению с шумным и душным кафе. Вздохнув, она уж было повернулась, но тут увидела, как кто-то вышел из исповедальни, плотно запахнув пальто. Девушка замерла. Это был Микки Энджел, лицо его выглядело озабоченным.

Марионетта поспешила к выходу и выскользнула на солнечную улицу, стараясь поскорее уйти. Она не разговаривала с Микки с той ночи, когда отложили исполнение приговора Лино. Мельком видела его на Арчер-стрит среди других музыкантов, но он ни разу не спустился в клуб, и ее это задевало. Вернулся из своего морского круиза саксофонист Питер Трэвис, приятель Микки, который часто заходил в «Минт», но, когда Марионетта набралась храбрости и спросила его про Микки, он лишь смутился и пробормотал что-то насчет большой занятости пианиста.

Она перешла дорогу и вошла в небольшой скверик на площади. Ярко-красная герань, воспользовавшись уходящим теплом, пыталась цвести. Кроме пары бродячих собак, которые дрались у памятника Карлу Второму, да нескольких пожилых людей, дремлющих на скамейках, в скверике никого не было.

— Марионетта! — Он-таки заметил ее.