Читаем Ангел в петле полностью

Они заняли одну из двух комнат старой квартиры его матери. От пола до потолка. Теперь они жили вдвоем в этой хрущовке — он и Иноков. Человек и художник. Живой и повешенный. Бездарный и талантливый. Ловчий птиц и его жертва. Тень. Все, что осталось от еще живого и здравствующего человека, и Жар-птица собственной персоной. Да, она билась там, за стеной. Он слышал, как хлопали ее крылья, как она плакала, всхлипывала человеческим голосом. Что же она, просила отпустить ее на волю? Но она уже была на воле. Но не улетела, черт побери! Как он ни подбрасывал ее, ни гнал палкой прочь, ни грозился убить. Кстати, иногда эти мысли приходили к нему. «Зачем ей мучиться?» — думал он. Мучить себя и его, дом, который наверняка чуял недоброе, происходящее в своей многоподъездной и многоквартирной утробе. Можно было войти в эту комнатку с топором и с воинственным кличем покрошить все на мелкие кусочки и лоскутки. Но это долго, и потом — останутся следы. Можно было вывезти все на грузовике за город и поджечь там — пусть полыхает, рвется к небу душа птицы!..

И что же потом — жить без нее?

Нет, это было бы еще хуже. Для пущей уверенности, что птица не улетит, что никто не устроит ей побег, он как-то приволок в дом доски и, аккуратно забив дверь в комнату от пола до потолка, заклеил новоиспеченный сосновый щит обоями. Не было больше в его квартире второй комнаты; хоть и платил за две, а не было. Только тихое хлопанье крыльев да стоны. Правда, в городе и за его пределами, в чужих квартирах, сверкали перышки этой птицы, но сама она была у него — душа ее была рядом…

Так они и жили: человек и художник, живой и повешенный…

Тройку картин он оставил и в своей одновременно гостиной, спальне и кабинете. На память. Пусть сверкают перышки! Немного рыжих подсолнухов среди залитого солнцем бескрайнего поля, да светлокрылые ангелы, парящие между мирами, тянущие к нему, Дмитрию Савинову, руки…

«Ах, Билл Андерс, корм акулий, — набравшись коньяка, сидя в кресле, думал вечерами Савинов, — что же тебе не понравилось в этих работах? В этих крыльях и ладонях, солнечных зайчиках и лепестках?»

А в середине стены висел белый Ангел в тугой петле на фоне иссиня-черной бездны. Висел растоптанным мертвым цветком со сломанным у головушки стеблем! Последняя картина Ильи Инокова — его предсмертный вопль! «Больше картин не будет» — эта надпись так и осталась на тыльной стороне картона. Конвульсия, судорога, хрип…

«Может быть, тебе нужно как можно скорее понять этого Ангела? — спрашивал невидимого собеседника Савинов и понимал, что говорит с самим собой. — Кто он, зачем? — И тут же отвечал себе: — Как только ты поймешь это, жизнь твоя изменится. Разом. Думай, решай…»

А белый Ангел с надломленной шеей все висел перед его глазами, а иногда начинал даже раскачиваться, точно порывы ветра налетали на него, и тогда отчего-то становился похож он лицом на Илью Инокова. Но не боялся Савинов этого сходства, хоть и заходилось у него сердце, трепетало в эти мгновения.

Года два назад он узнал, что Рита опять в городе. А не в Париже, где жила со своим вторым мужем, профессором Сорбонны. Аспиранткой она уехала на практику, — французская поэзия начала века была ее профессией, — на родину своих кумиров. И в первую очередь Элюара. Во Франции познакомилась с профессором, фамилию его Савинов и произносить-то не хотел. Тот влюбился в русскую красавицу и сделал ей предложение. А она взяла и согласилась. Савинов надеялся, что профессор этот — старик, да ошибся. Профессор-то был его одногодок. И к тому же преподавал русскую поэзию серебряного века. От одного этого можно было уже сойти с ума. О таком повороте рассказал ему отец Риты, в пивной, куда они забрели, нечаянно встретившись на улице. Василий Федорович всегда благоволил зятю, сочувствовал, — ну, не повезло мужику, что поделаешь! Да скольких она перетряхнула, эта новая Россия, сколько судеб искалечила. Свадьбу вспомнил, пароход.

— А хотелось бы, чтоб у вас все сложилось, — говорил охмелевший Василий Федорович, — подумаешь, обанкротился! Ничего, и такое переживается. Есть голова на плечах, всегда можно заново-то начать. А так уехала Ритка за границу, ищи теперь ветра в поле! А ведь она у нас единственный ребенок. Были мы один раз у нее в гостях, с женой. Красиво там, на башню Эйфелеву лазали, полмира видели, а вот Россию — нет. Глаз не хватило. Говорила, что можем жить у нее, сколько захотим, а годика через два и совсем перебраться. Поль-то, ее мужик, состоятельный. Книги пишет. Она тоже взялась за книжку: какой-то там сравнительный анализ в лингвистике ли, фонетике? О влиянии французской литературы на русскую и наоборот. Только, может быть, Маргарите интересно там, а у нас, стариков, жизнь другая. И доживать ее нам придется без дочери. Правда, обещала она приезжать каждые полгода. Да если бы хоть раз в году, и то хорошо…