Читаем Ангел-хранитель полностью

-- Дороти, нужно, чтобы вы приехали. У него не было семьи, а Луэлла, как вам известно, в Риме. Мне очень жаль, Дороти, но вы должны приехать, чтобы уладить все формальности. Я заеду за вами.

Раздались гудки. Я протянула трубку секретарше и села. Она посмотрела на меня с пониманием, которое я в ней так ценю, поднялась, открыла полку с надписью "Архивы" и вынула стоящую там открытую бутылку "Чивас". Я рассеянно отпила большой глоток.

Я знаю, почему людям в шоковом состоянии дают что-нибудь выпить-в этой ситуации алкоголь производит такое мерзкое действие, что вызывает у вас чувство физического отвращения, протеста, которое лучше всего остального может вьтести из отупения.

Виски обожгло мне горло, небо, и я от ужаса пришла в себя.

-- Фрэнк умер, -- сказала я.

Кэнди опять уткнулась в носовой платок. В те нередкие минуты, когда мне отказывало воображение, я развлекала ее рассказами о моей загубленной жизни. Впрочем, она меня тоже. Одним словом, она знала о Фрэнке, и в этом было ощущение некоторой поддержки. Сейчас, после известия о его смерти, я не вынесла бы присутствия кого-то, кто о нем даже не слышал. Хотя по-настоящему его популярность давно улетучилась, о нем забыли так же быстро, как и вознесли. Сволочная штука слава, а здесь, в Голливуде-тем более. Не успеешь оглянуться-ее и след простыл. А Фрэнк, красавчик Фрэнк, счастливый муж Луэллы Шримп, Фрэнк, так любивший со мной посмеяться, умрет дважды-его имя добьют равнодушные, безжалостные слухи, вызванные его самоубийством.

Пол приехал очень быстро. Он дружески взял меня за руку, обойдясь без поцелуя, чтобы не вызвать у меня слез. Я всегда сохраняла нежную привязанность к мужчинам, с которыми была близка. Свойство довольно редкое. Человек, с которым ты проводишь ночь в одной постели, в какой-то момент обязательно становится для тебя ближе всех остальных, никто меня в этом не переубедит. Тела мужчин, сильные и одновременно беззащитные, такие разные, похожие и так не желающие этого сходства.

Пол взял меня за руку, и мы отправились. Я была признательна ему за это, хотя я никогда его не любила.

Фрэнк лежал безмятежный, тихий, неживой. Пуля прошла в двух сантиметрах от сердца, поэтому лицо не было задето. Я простилась с ним без боли-рана уже затянулась. Он не поседел. Странно, я никогда не встречала мужчин с такими темными волосами.

Пол предложил отвезти меня домой. Я согласилась. Было четыре часа. Мы ехали в его новом "Ягуаре". Солнечные лучи скользили по лицам, и я подумала, что Франк никогда уже не почувствует солнечного тепла, которое он так любил.

Мы слишком добропорядочно обходимся со смертью: едва она наступает, мы хорошенько упаковываем ее в черный ящик и укладываем в землю. Мы от нее избавляемся. Или прихорашиваем, приукрашиваем и выставляем на обозрение в бледном свете электрических ламп, трансформируем ее, пытаясь заморозить.

Мне кажется, надо было бы отвозить покойников на берег моря, оставлять ненадолго на солнце, так ими когда-то любимом, в последний раз класть на землю, пока они с ней еще не смешались. Но-нет, их наказывают их же собственной смертью. В лучшем случае им немного поиграют Баха, религиозную музыку, которую они терпеть не могли... Я чувствовала себя совершенно измотанной, когда Пол подвел меня к двери.

-- Хотите, я зайду к вам на минутку?

Я машинально кивнула, потом вспомнила о Льюисе. А впрочем, какое это может иметь значение? Мне было безразлично, как они с Полом друг на друга посмотрят, что подумают. Пол довел меня до террасы, где Льюис наблюдал за птицами, неподвижно вытянувшись в кресле. Он издалека замахал мне рукой, но, увидев Пола, осекся. Я поднялась по ступенькам на веранду, остановилась перед ним.

-- Умер Франк, -- сказала я.

Он протянул руку, как-то осторожно, с неуверенностью коснулся моих волос, и тут меня прорвало. Я упала на колени к его ногам и зарыдала перед этим ребенком, незнакомым с людскими бедами. Он гладил мои волосы, лоб, мокрую щеку и молчал. Немного успокоившись, я подняла голову. Пол ушел, не сказав ни слова. Мне внезапно пришло в голову, что перед ним я не расплакалась по одной причине: он этого хотел.

-- Я, наверное, не слишком-то хорошо выгляжу, -- сказала я, повернувшись к Льюису, и посмотрела на него в упор. Я знала, что у меня опухли глаза, потекла тушь, исказились черты. Но впервые в жизни, стоя перед мужчиной, я не испытывала никакого стеснения. В его глазах отражался лишь плачущий ребенок-Дороти Сеймур, сорока пяти лет. В Льюисе чувствовалось что-то непонятное, одновременно пугающее и успокаивающее, что-то, отвергавшее всякие соображения приличий.

-- Вам больно, --задумчиво сказал он.

-- Я его долго любила.

-- Он вас бросил и был наказан, --кратко ответил он. -- Такова жизнь.

-- Вы еще совсем ребенок! --воскликнула я. --Слава Богу, жизнь не так наивна, как вы.

-- Но может стать.