Читаем Анатомия текста полностью

Павлуша не просто так трусится. А потому что он тоже виноват в Марининой смерти. Знает это прекрасно, и никак в себя не может прийти. Когда-то он не выдержал Маринкиного характера. Нет, чтоб любить вечно, принести себя в жертву, остаться подле!!! Нет же! В ответ на очередное нервное «уходи!» ответил согласием, перевел себя в ранг друзей, а потом встретил меня и влюбился так, что аж в ушах звенит… Раньше он обо всем этом спокойно вспоминал, с иронией даже. А теперь – с острым ужасом. Конечно, виноват! Триста лет он нашей Марине не нужен был, но сознание того, что ухажер вдруг оказался без ума от твоей подруги – штука неприятная и по самолюбию бьющая тоннами… У кого-то бывает больное сердце, у кого-то – совесть, а у Марины было больное самолюбие.

– Но что же мы могли поделать? Откуда мы знали? – в панике оправдывался Павлуша, когда только узнал о случившемся. Причем затронул он эту тему сам. Мне и в голову не приходило лезть к нему с обвинениями… Помню, неприятно защекотало тогда в районе солнечного сплетения. Неуютно сделалось и муторно оттого, что Павлика больше не смерть Марины трогает, а его, Пашенькина, в этой смерти роль.

– Ничего не могли, – я покладисто решила тогда успокаивать. – Если бы ей что-то могло помочь, она позвонила бы и попросила….

– Вот! Вот именно! – Павлуша оживился так, что динамик моего телефона как-то захрипел и закашлялся. – Она никогда не объясняла все толком. Никогда ничего не говорила в открытую. Позвонила бы: «Нужна помощь!» – да я бы первый город вверх тормашками перевернул. А так, считает ведь, будто весь мир должен ее понимать с полувзгляда! Вечно намеками каким-то изъясняется, а потом обижается смертельно…

– Действительно смертельно, – напомнила я. – В буквально смысле…

Павлуша откровенно осуждал и раздражался. И я вдруг с ужасом поняла, что полностью его в этой внезапной неприязни к покойнице поддерживаю, потому испугалась и постаралась загладить все им сказанное.

– Да-да, – Павлуша быстро опомнился. – О покойниках или ничего или… Тем более, она ведь действительно была очень, ты не представляешь даже насколько, ну… хорошая. А то, что всем нам это устроила, так это не со злости же… Ей просто в голову не пришло о нас подумать, прежде чем вешаться…

– Умение доверять – редкий дар, – сказала я скомкано и неопределенно, после чего мы хором вздохнули. Скорбно, светло и… фальшиво-фальшиво, потому что глубоко в подсознании, все-таки оба ругали Маринку за содеянное и испытывали относительно нее волне конкретное раздражение.

И как ни грустно, но большее количество присутствующих именно с таким настроением сюда и пришло. Внешне – благородная скорбь, внутри – неконтролируемое, склочное осуждение. И зная в себе это, жить страшно…

– Я боюсь, – говорю вслух, для пущего осознания.

– Здравствуй, – здоровается в ответ проходившая в тот момент мимо меня Нинель. Здоровается очень тихо. Голос доносится откуда-то из-под ее застегнутой на все пуговицы черной кофты. – Бояться уже поздно. Бояться нужно было до того. Когда эта боязнь еще что-то изменить могла… У тебя не будет сигаретки?

Вообще говоря, я в шоке. Нинель – бывшая рядовая сотрудница, и нынешняя главная редакторша журнала, в котором мы вместе с Карпиком и Маринкой очень весело и долго работали. Нинель всегда терпеть не могла две вещи – мои «бесконечные бесстыдные разговоры» и нашу «глупую дымозависимость». Не курила и курящих всегда громко осуждала. Вела демонстративно аскетический образ жизни и презирала всех, живущих на полную катушку. Меня ненавидела с первого же дня знакомства. В кулуарах шутили, мол, это из-за фамилии. Уж больно похоже наши с Карпушой фамилии звучали, и частенько все принимали нас за мужа и жену… Это Нинель бесило. Она не переносила никаких посягательств на свои территории. Впрочем, Карпика она тоже всегда старательно не переносила… И что теперь? Подошла ко мне сама, завела разговор…

Нинель неумело закуривает, выбрасывает сигарету после пары затяжек.

– Гадость! – кривится. – Бесполезная, ничем не помогающая гадость. Уже третий раз пробую закурить, только хуже делается. Так чего ты боишься, Софья? – спрашивает немного насмешливо, но я вижу – ей необходимо сейчас хоть с как-то отвлечься от самой себя. Хоть с кем-то поговорить… Марина, ты погибла не бессмысленно! Твоя смерть изменила Нинель! Представляешь, Марина? Она сама ко мне обращается. Разговаривает, будто и не было никогда всех этих ее косых взглядов и неприязни…

– Боюсь саму себя… Боюсь посмотреть в глаза – тем более в закрытые – покойнице… – отвечаю честно и совсем без издевки, искренне желая не поддерживать дальше наш давний антагонизм.

– Вот и я так же… – Нинель зябко передергивается. Все таки тут очень холодно…

К нам подходит Карпуша, заботливо обнимает Нинельку за плечи.

– О чем беседуете? – спрашивает шепотом и с положенным моменту сочувствием.