— Эдуард Тотлебен. Лучший ученик генерала Шильдера, однако… Послушайте, а у вас там губа не дура!

— Ну, как говорится: «Мы не настолько богаты, чтоб позволить себе покупать дешевое». И ей-же богу, граф: если полуторамиллионная российская армия умудрится проиграть грядущую войну, то виной тому станет — ну уж никак не отсутствие в ее рядах этих семерых военных инженеров.

9

Впоследствии обстоятельства отправки британским Адмиралтейством союзного флота к берегам Калифорнии стали предметом разбирательства парламентской комиссии, а действия командиров эскадры — флотского трибунала (оправдавшего, впрочем, всех уцелевших). Комиссия, напротив, констатировала, что отправка эскадры не диктовалась никакой военной необходимостью и даже по замыслу представляла собой лишь дорогостоящую демонстрацию, не имевшую достижимых стратегических целей. В этой связи вспоминают знаменательный диалог между Первым лордом Адмиралтейства Джеймсом Грэхэмом и погибшим в том походе командиром эскадры, контр-адмиралом Дэвидом Прайсом: последний попросил уточнить — за каким, собственно, дьяволом их отправляют в ту Пацифику, и получил честный ответ: «Вообще-то ни за каким. Просто если мы этого не сделаем, нас с вами прикуют, на манер Прометея, к колонне Нельсона, и газетчики будут каждодневно выклевывать нам печень». Именно этому походу великий британский поэт — «певец Империи» — посвятит саркастическое и горькое стихотворение «Урок», заканчивающееся памятными каждому англичанину строчками:

Отдельным пунктом Комиссия попеняла ведомству Пальмерстона за «совершенно неудовлетворительный уровень разведданных о Русской Америке, что привело к катастрофической недооценке ее военного и промышленного потенциала». В некоторое оправдание британцев следует заметить, что в Петербурге, похоже, о том «военном и промышленном потенциале» имели столь же смутные представления, как и в Лондоне — даром что личный представитель компаньеро Императора в Конференции Негоциантов, в соответствии с требованиями эпохи, доклады свои писал теперь со строго установленной периодичностью и по строгой отчетной форме; беда лишь в том, что всё это теперь шло по линии Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а именно — Третьего ея отделения, так что доклады те, по поступлении в Петербург, неукоснительно получали гриф «Сов.секретно» и отправлялись в архив на Спец.хранение; там их, надо полагать, и обнаружит лет где-нибудь через триста случайный историк (аккурат после победы в России демократической революции, ха-ха…) В любом случае, никто в столице всерьез не ждал, что на Пацифике дела у русских пойдут лучше, чем на Беломорье, где британские фрегаты, так и не обнаружив сколь-нибудь достойных военных целей, поджигали брандскугелями — единственно чтоб потрафить тем лондонским газетчикам и окормляемой ими пастве — рыбацкие халупы и памятники деревянного зодчества XVI века. Ну, разве что гореть Елизаветинск с Новоиркутском будут подольше и поярче полярных захолустий Колы и Кандалакши…

Представителем же императора был в ту пору недавно присланный в Петроград славянофильствующий дипломат, не чуждый такоже и поэтических устремлений — Федор Тютчев; ну, все вероятно помнят его классическое —

Понятно, что для человека, видевшего «Русскую географию» как вполне неметафорические «Семь внутренних морей и семь великих рек… От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная… Вот царство русское… и не прейдет вовек» служба в русскоязычной Калифорнии — с ее даже не враждебным, а чисто издевательским отношением к любого рода мечтаниям о Третьем Риме и с устоявшейся привычкой мерить достоинства и недостатки Метрополии самым что ни есть «общим аршином» — сама по себе уже была чем-то вроде сурового монашеского послушания. Однако послушание то отправлялось им с положенным смирением, а обязанности свои перед компаньерос поэт-дипломат исполнял как дóлжно, и даже сверх того.