Читаем Алые звезды Прованса полностью

– Что?! – спросила она, недовольная тем, что ее так грубо вырвали из другого мира. Хотя сразу поняла, раз пришел, вернее приперся этот пьянчужка-поляк, придется идти за дедом. Вечно они вместе напьются дешевого пойла, а она потом расхлебывай. Только она деда может утихомирить, если что. В барах ему никто уже давно просто так не наливает. Прошли те времена, когда местные завсегдатаи питейных заведений стремились попасть за один стол и выпить с потомственным дворянином. Теперь могут ему купить только кофе, воды или сигарет, да и то из уважения и любви к его почившей супруге. А так он всех уже достал. Что все-таки алкоголь делает с человеком! Вот вырасту, никогда в жизни не буду пить. Даже вино. – Размышляла Мари, зло вышагивая впереди Бо. Последний день летних каникул. Завтра в школу. Они, трое друзей, встретились на площади и сидели у фонтана, и Тони рассказывал им с Максом про свое лето. Везет ему, всего каких-то пару недель побудет в их дурацкой школе, а потом снова поедет с родителями на гастроли. Он говорит, что в этих гастролях детей учат прямо в автобусе. В следующий раз Тони вернется, может быть, только через месяц, или два. И они будут слушать его истории уже в их домике на колесах, потому что станет холодно. Прицеп постоит во дворе Тониного дома совсем немного и снова тронется в путь. А она останется здесь. Она, так мечтающая хоть раз поехать с ними. Но не бросать же деда и маму. И потом, отец никогда ее не отпустит, ибо «нечего шляться с этими уличными шутами». Он крайне отрицательно относится к ее дружбе с Тони.

Поляка звали Борисом, но все давно называли его Бо. Вот от него и шло главное искушение. Весь городок знал, что дедушке наливать нельзя ни при каких обстоятельствах, и лишь Бо, как только раздобудет денег, так сразу напоит деда, не в силах устоять перед его уговорами. Зарабатывал Бо на разном – кому забор починит, кому дров для камина наколет, кому кусты подровняет и на подобном другом. Деду он не мог отказать по вполне понятной причине: еще маленьким мальчиком Бо служил в их бывшем родовом поместье, расположенном в большом парке на окраине городка. Дом был продан за долги, и Бо уже много лет жил в крошечной комнате, которую снимал на чердаке дешевой гостиницы, и, как мог, старался облегчить тягость существования бывшему своему господину. Сам он пил не то чтобы много, но пьянел быстро, при этом был тихий, работящий, аккуратный, и горожане часто обращались к нему за помощью. Высокий, худой и сутулый Бо, с волосами, свисающими ниже ушей сальными сосульками по сторонам прямого пробора, в вечном потертом вельветовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях, подшаркивал стертыми каблуками коротких ковбойских сапог следом за Мари, и, вдыхая длинным, угреватым и слегка раздваивающимся на конце носом побольше воздуха, старался вернуться в состояние, в котором находился до того, как к нему около полудня зашел мсье де Бриссак. «Ох уж эта Марийка, – думал он, еле поспевая за тонкой, уверенно двигающейся фигуркой в коротком прямом сарафане из синего хлопка и в спортивных мальчиковых сандалетах с ремешками на липучке и на резиновой подошве. – Двенадцатилетняя пигалица, а ведет себя совсем как взрослая! И мсье, главное, слушается только ее. Наверное, потому что любит. Больше любить-то ему некого».

У площади Мари резко обернулась и снова зыркнула: куда, мол, дальше? Бо показал кивком на бар на углу главной площади. Мать стригла девочку под Мирей Матье. Эта стрижка и темный цвет волос делали особенно выразительными ее болотно-зеленые глаза, тонкий прямой нос и белую фарфоровую кожу. Вообще она слыла бы красавицей, если бы не ломаная угловатость движений, сбитые локти и коленки, мальчишеские замашки и дружба только с парнями. Надменно изогнутые, всегда немного сжатые в уголках губы, и никаких кукол, никаких бантиков и рюшечек. Стрижка, кстати, ей самой очень нравилась. Потому что если Мари что-то не нравилось, то вы узнали бы об этом первыми. Хотя в нужных обстоятельствах она умела смолчать, и на самом деле никто не знал настоящую Мари. Ни закадычные друзья, Тони и Макс, ни мама, ни дед, ни тем более отец.