– Мерси, – заважничала Капитолина. – Дома напьюсь. Сейчас ночью ужас как страшно ходить – ограбят.

– Это с таким-то провожатым? – Алякринский кивнул на Розенкрейца.

Лёвушка беспокойно закосил глазом. Поправил портупею. «Действительно, – подумал Николай, – нашла, дурища, время этакую цепь носить…»

А Илюшка, словно угадав его мысль, выпалил вдруг:

– Златая цепь на дубе том!

– Вот дурак-то, – беззлобно, лениво сказала Капитолипа. – Сам дуб, от дуба и слышу…

Утром

Чмокнул мамочку в щеку, весело сказал:

– Денька на два смываюсь.

– Господи! – охнула Елизавета Александровна. – Да ты, детка, хоть шарф-то надень.

– Да ну его!

– Нет-нет, обязательно! Как же это можно, такие холода! – И заботливо укутала пестрым гарусным шарфом.

«Ах, вот что вязала утром, под лампочкой…»

И ушел.

Мелкими крестиками перекрестила дверь. Устало опустилась на стул, глядела на синеву утренних окон и. не видела ни окон, ни синевы. Она одни ужасы видела: выстрел, Колечка падает, конец.

А бойцы уже погрузились в вагоны, весело, с присвистом, с топом, запели:

Чубатый стоял в распахнутых дверях теплушки. Темная лиловая щека его – как запекшаяся рана.

– Давай, давай! – крикнул он, протягивая Алякринскому руку.

Паровоз взревел, лязгнули сцепления, и крутогорские бугры поплыли в снежном колеблющемся мареве.

Опять метель закурила.

Часть четвертая

Степан Погостин – государственный крестьянин

Тот молодой чернявый мужик, что бежал из-под конвоя на болотовском вокзале, очутился не где-нибудь, а в Комарихе.

Звали его Степан Погостин.

Отвоевав три года на германской, пошел в Красную Армию и там без малого тоже три года воевал. Затем, выйдя по чистой, прибыл домой в деревню Пониковец. Был он холост, ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери, – все перемерли, пока носило его по фронтам. Хатёнка – чуть держится, огородишко зарос лебедой, лопухами, татарками. Ни топора, ни лопаты, ни палки завалящей на дворе, да и двора-то, ежели по правде, нету – один ветер, одна пыль придорожная… Что делать? Как, каким побытом прохарчиться, встать по крестьянству на ноги?

Сидит в своей развалюшке, думает.

Вот как-то раз ехал мимо в тарантасе волостной милиции начальник, остановился.

– Здорово, Погостин! Всё думаешь?

– Да, видно, так.

– А ты не думай, дуй ко мне в милиционеры.

– Не подходяще, товарищ начальник… Землю пахать охота.

– Чем же ты ее пахать-то – носом, что ли, собираешься? Раз коня нету, то и хозяйства нету. Иди, пока зову.

– Да нет уж, спасибо…

– Ну и глупой, – сказал начальник и поехал дальше по своим милицейским делам.

К зиме нагрянули трясти мужиков насчет хлебной разверстки. И кой-что тут случалось не по справедливости.

Степану, казалось, чего бы? Ну, не по справедливости, ну, обидели кого-то там одного, другого… Тебя-то ведь, дорогой товарищ, вся эта петрушка не касаема? Не касаема. С тебя – чего взять? Как ты есть действительно и раздействительно пролетарий всех стран, что даже и удостоверить можно с подписом и приложением печати… Сиди, друг, помалкивай в тряпочку, но в начальницкие дела вникать нипочем не моги! И не говори ты, пожалуйста, поперек!

А он говорил.

Раз сказал, два сказал, в третий раз драться полез. Ну и угодил в холодную. Там еще двое сидели. Переночевали в тигулёке и – в Болотов, на станцию. Сказали – в Чека, в Крутогорск повезут, бандитизм, мол, разводить тут нечего…

А в Болотове Степан сбежал.

Мысль у него была такая: в Москву добираться. «Такое дело, – думал, – в лепешку расшибусь, до самого Владимир Ильича дойду, а правды добьюсь! За что боролись?

Тогда эти три слова от жаркого сердца шли.

И вот он сбежал.

Дело, конечно, нехитрое. Не очень-то его и ловили. Тогда по всей России народ взад-вперед бегал – пойди, разберись.

Так пришел он на станцию Раздельная. Там базар был, воскресенье. Ну, разговорился с мужиками об жизни – так, мол, и так, как быть, что делать. «Мы ж, мол, крестьяне государственные испокон веку, в крепостях в барских сроду не бывали. А тут на поверку выходит не хуже крепости, фактически. Это как? Пойду в Москву, добуду правды!» – «Эка, – говорят ему мужики, – государственный! Дуролом ты, а не государственный… Что тебе Москва? Там все одно, что тута – комиссарство… Ты, друг ситный, раз такая дело, – на Комариху подавайся, к Распопову. Вот там – да. Там – наше…»

И государственный крестьянин Степан Погостин очутился в селе Старая Комариха.

Атаман

Распопов его хорошо принял. Поставил при своей особе ездовым. Кучером, проще сказать.

Уже больше месяца ходил Иван в атаманах. Тысяч до десяти к этому времени насчитывалось в его армии. И он об себе вообразил порядочно.

Пройда Валентин всё ему в уши дул: народный герой-де, вождь революционного крестьянства, вот погоди, на Крутогорск пойдем, на Москву, президентом станешь… Эх, Ваня!