А мама… Любила ли меня мама больше, чем Игната? Не знаю. Помнится, когда болели мы, ночами просиживала у наших кроватей, играла с обоими, сказки читала двоим сразу. Но бывало, в ее взгляде, направленном на Игната, видел я не материнскую радость, а душевную боль. А на меня она смотрела по-другому. Не объясню, как, потому что и сам не понимаю. Но не было в ее взгляде ни тоски, ни боли, лишь одна светлая радость.

Характером я пошел тоже в маму: мягкий, нерешительный, грубым мальчишеским забавам предпочитающий рисование и музицирование. Кисейная барышня… Так отец однажды сказал про меня своему приятелю и деловому партнеру Льву Семеновичу Боголюбову. Сказал не со злом, а с легкой досадой, и тут же принялся хвалиться успехами Игната.

И сколько их еще было, таких моментов! Только раньше я их не замечал, а сейчас память услужливо предъявляла мне давние, почти забытые воспоминания, заставляет задуматься.

Решено! В ночном поговорю с Игнатом. Нет сил носить в себе это все. Может, брат объяснит то, до чего мне своим умом никак не дойти…

Матвей

– …Может, брат объяснит то, до чего мне своим умом никак не дойти, – прочел Дэн и посмотрел на часы.

– А что там объяснять?! – удивился Гальяно. – Папашки, они все такие, любят сильных и наглых. А хлюпиков и сморкачей типа этого Андрюшеньки никто не любит. – Он говорил, а в голосе его отчетливо слышалась затаенная обида..

– Да, хлюпиков и сморкачей никто не любит, – вздохнул Туча, и они с Гальяно переглянулись.

– Ну, правда же, детский сад какой-то! – Гальяно с неприязнью посмотрел на дневник. – Пацану семнадцать лет, считай, наш ровесник, а в голове у него сплошной романтический бред! Ах, маменька! Ах, братец! Тьфу!

– Про знахаря интересно, – сказал Дэн задумчиво. – Его Лешаком звали, совсем как нашего лесного дядьку.

– Думаешь, это он? – Туча испуганно выпучил глаза.

– Ты дурак, что ли?! – Гальяно повертел пальцем у виска. – Это ж ему тогда под двести лет должно быть, а наше страшилище хоть и древнее, но не настолько же!

Они так увлеклись спором, что не заметили, как на лужайке появился Суворов.

– Эй, архаровцы, вы специально прячетесь так, что искать вас приходится с собаками? – спросил он, бросил быстрый взгляд на лежащий посреди покрывала дневник и нахмурился. – А кто вам разрешил покрывало в парк тащить? Кто потом его за вас от грязи отстирывать будет?

– Так мы же аккуратно, только на травку, – сказал Матвей, наблюдая, как Дэн осторожно прикрывает дневник бейсболкой.

– Начальнику лагеря рассказывайте про свое «аккуратно». – Суворов продолжал хмуриться. – Еще раз застану за порчей казенного имущества, будете на весь лагерь картошку чистить. Уяснили?

Они молча закивали в ответ.

– Армия какая-то, – буркнул себе под нос Гальяно.

Если Суворов его и услышал, то виду не подал, развернулся, пошагал в сторону главного корпуса.

Дэн натянул на голову бейсболку, дневник сунул за пазуху. Туча хотел было что-то сказать, но, видно, передумал, едва заметно пожал плечами.

После отбоя, вместо того чтобы улечься спать, они снова взялись за чтение дневника, но особо в этом деле не преуспели. В комнату заглянул Суворов, сказал строго:

– Гасите свет, архаровцы! Завтра подъем и пробежка, если вы вдруг забыли.

Не дожидаясь ответа, командир щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту.

– Спать, я сказал! – послышалось уже из коридора.

– А и правда спать охота, – зевая, сказал Гальяно. – Ведь этот упырь не шутит, поднимет завтра ни свет ни заря, а Андрюшка этот от нас никуда не денется.

– Конечно, не денется, – хмыкнул Матвей. – Он же мертвый уже давным-давно.

Туча что-то буркнул то ли одобрительное, то ли протестующее, с ним не поймешь.

– Слушайте, а вы Ксанке ключик отдали? – спросил Гальяно, зевая во весь рот.

– Не видели мы ее сегодня больше, – послышался из темноты голос Тучи.

– А что ее видеть-то?! Она же с Васькой в одном доме живет. Ваське можно было отдать, чтобы вернул.

– Сам отдам! – сказал Туча неожиданно резко.