Читаем Альфа Эридана полностью

— Я не знаю как. Но у нас есть время. До звезды Барнарда ещё одиннадцать месяцев полёта. Если вы решите возвращаться сейчас — мы вернёмся. Но если вы верите, что за одиннадцать месяцев я смогу придумать, изобрести, открыть нечто такое, что позволит нам выкрутиться, тогда… тогда через невозможное — вперёд!.. Вот так, друзья. Что же вы скажете? Вот вы, Леночка?

Девушка лукаво прищурилась.

— Как всякий мужчина — вы очень хитрый. Готова держать пари, что вы уже кое-что придумали.

Капитан расхохотался.

— Проиграете! Ничего не придумал. Но придумаю. Обязательно придумаю…

— Мы верим, — сказал инженер. — Твёрдо верим, — он помолчал. — Хотя, по правде сказать, я не представляю, как удастся выкрутиться. На «Полюсе» останется восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти… Но раз вы сказали — всё. Летим к звезде Барнарда. Как говорит Георгий, через невозможное — вперёд.

Тихо поскрипывают ставни. Ветер перелистывает страницы, рыщет по комнате, наполняя её влажным запахом моря. Удивительная вещь — запах. В ракетах его нет. Кондиционеры очищают воздух, поддерживают нужную влажность, температуру. Но кондиционированный воздух безвкусен, как дистиллированная вода.

Не раз испытывались генераторы искусственных запахов; пока из этого ничего не получилось. Аромат обычного — земного воздуха слишком сложен, воссоздать его нелегко. Вот сейчас… Я чувствую и запах моря, и запах сырых осенних листьев, и едва уловимый загсах духов, и временами, когда ветер усиливается, запах земли. И ещё — слабый запах краски.

Ветер перелистывает страницы… На что рассчитывал капитан? Когда «Полюс» долетит до звезды Барнарда, на ракете останется только восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти…

Утром я попросила заведующего показать мне картины Зарубина.

— Надо подняться наверх, — сказал он. — Только… Скажите, вы прочитали всё?

Он выслушал мой ответ, кивнул.

— Понимаю. Я так и думал. Да, капитан взял на себя большую ответственность… Вы бы ему поверили?

— Да.

— Я тоже.

Он долго молчал, покусывая губы. Затем встал, поправил очки.

— Что ж, пойдёмте.

Заведующий прихрамывал. Мы медленно шли по коридорам Архива.

— Вы ещё прочтёте об этом, — говорил заведующий. — Если не ошибаюсь, второй том, страница сотая и дальше. Зарубин хотел разгадать тайны итальянских мастеров эпохи Возрождения. С восемнадцатого века начинается упадок в живописи масляными красками — я имею в виду технику. Многое считалось безвозвратно утерянным. Художники не умели получать краски одновременно яркие и долговечные.

Чем ярче были тона, тем быстрее темнели картины.

Особенно это относится к синим и голубым краскам.

Ну, а Зарубин… Да вы увидите.

Картины Зарубина висели в узкой, залитой солнцем галерее. Первое, что мне бросилось в глаза, — каждая картина была написана только одним цветом — красным, синим, зелёным…

— Это этюды, — сказал заведующий. — Проба техники, не больше. Вот «Этюд в синих тонах».

В голубом небе бок о бок летели две хрупкие человеческие фигурки с пристёгнутыми крыльями — мужчина и женщина. Всё было написано синим, но никогда мне не приходилось видеть такого бесконечного многообразия оттенков. Небо казалось ночным, иссиня-чёрным у левого нижнего края картины и прозрачным, наполненным жарким полуденным воздухом — в противоположном углу. Люди, крылья переливались оттенками голубого, синего, фиолетового.

Местами краски были упругие, яркие, сверкающие, местами — мягкие, приглушённые, прозрачные.

Рядом висели другие картины. «Этюд в красных тонах»: два алых солнца над неведомой планетой, хаос теней и полутеней — от кроваво-красных до светло-розовых. «Этюд в коричневых тонах»: феерический, выдуманный лес…

Заведующий умолк. Я ждала, глядя в голубые, непроницаемые стёкла его очков.

— Прочитайте дальше, — тихо произнёс он. — Потом я покажу вам другие картины. Тогда вы поймёте.

Я читаю так быстро, как только могу. Я стараюсь схватить главное — и вперёд, вперёд…

«Полюс» летел к звезде Барнарда. Скорость полёта достигла предела, двигатели начали работать на тормозном режиме. Судя по коротким записям в бортовом журнале, всё шло нормально. Не было аварий, не было болезней. Никто не напоминал капитану о его обещании. И сам капитан был, как всегда, спокоен, уверен, весел. Он по-прежнему много занимался технологией красок, писал этюды…

О чём он думал, оставаясь в своей каюте? Бортовой журнал, личный дневник штурмана не отвечают на этот вопрос. Но вот интересный документ. Это — рапорт инженеров. Речь идёт о неполадках в системе охлаждения. Сухой, точный язык, технические термины. А между строк я читаю: «Друг, если ты передумал, это позволит повернуть. Отступить с честью…» И тут же надпись рукой капитана: «Систему охлаждения будем ремонтировать на планете звезды Барнарда». Это звучит так: «Нет, друзья, я не передумал».