Разомкнуть пространство страны, выйти на воздух – того же хочет Герман, герой киноповести «Космос как предчувствие», которую критик Ирина Рубанова назовет «едва ли не самым заветным сценарием» автора. Выстраданный создателем в одиночку и поставленный А. Учителем «Космос как предчувствие» (2005) станет первой большой работой Миндадзе без Абдрашитова.

Ночь живых мертвецов

Вряд ли есть повод говорить о чистом жанре в связи с совместными фильмами Абдрашитова и Миндадзе, хотя отдельные жанровые элементы присутствовали у них всегда или почти всегда: «Парад планет» смещался в сторону научной фантастики, «Армавир» был фильмом-катастрофой, «Слово для защиты» – судебным фильмом. В одной из ранних версий «Плюмбума» главный герой прыгал с высоты пятого этажа вслед за разбившейся одноклассницей, но поднимался с земли целым, как Супермен. Оказавшись в руках других режиссеров, в другом времени и в другом контексте – контексте мирового кино с его жанровым многообразием, фильмы по сценариям Миндадзе в большей степени, чем раньше, стали поддаваться жанровой классификации. «Трио» – полисьер; «Миннесота» – если не спортивный фильм, то фильм, сделанный, по выражению режиссера Бориса Хлебникова, в «эмоциональном поле хоккейного матча». «Космос как предчувствие» Роман Волобуев называет «немного триллером», Андрей Плахов – «российским нуаром».

Однако, как и жутковатый финал «Магнитных бурь», когда ночные убийцы оборачиваются дневными товарищами, «Космос» содержит в себе и признаки хоррора – жанра, который в чистом виде не приживается в России из-за невозможности нащупать почву – нормальность, отклонение от которой будет вызывать у зрителя страх.

«Простая и очевидная базовая формула для хоррора: нормальность подвергается угрозе со стороны Монстра, – писал англо-канадский кинокритик Робин Вуд. – Нормальность здесь следует понимать строго внеоценочно, просто как нечто, соответствующее общепринятым нормам. Несмотря на простоту, формула имеет три переменные: нормальность, Монстр и отношения между ними. Определение нормальности в хорроре довольно однообразно: моногамная гетеросексуальная пара, семья, а также социальные институты (полиция, церковь, армия), которые эту нормальность защищают. Монстр гораздо более разнообразен, отражая подсознательные страхи конкретной эпохи. Третья переменная – отношения Монстра и нормальности – и становятся предметом хоррора. Отношения эти разнообразны и изменичивы, проходя через долгий процесс уточнения и прояснения. Иногда они проявляют себя в привилегированной форме: как фигура доппельгангера, альтер эго, двойника, постоянно фигурирующего в западной культуре как минимум последние двести лет» (95). Вуд отмечает обязательную для Монстра абмивалентность, способность вызывать сочувствие у зрителя и закамуфлированную или явную склонность к сексуальным перверсиям. Сюжет «Космоса» легко укладывается в формулу.

В жизнь законопослушной пары – повара и официантки – вторгается посторонний, очевидно бросающий вызов всем социальным нормам: владеет запрещенным приемником, покупает контрабанду, пренебрегает общепринятыми условностями, пытается учить английский[36]. Характеристики Монстра в хорроре всегда имеют отношение к общественным фобиям момента (так, чудовище Франкенштейна олицетворяет страх перед неизбежным прогрессом), и Герман – воплощенная трагедия индивидуализма, нонконформизма, отпадения от коллективного тела, личной свободы.

Монстр разрушает нормативный союз повара и официантки со своими целями (чтобы попасть на иностранное судно), соблазняя девушку и даже, к ее полнейшему недоумению, целует ее «туда», то есть совершает табуированное в криминально-маскулинной культуре, а значит, перверсивное сексуальное действие («Чего это он? С ума сошел?» – предполагает изумленный признанием подруги Конек). Социальные институты в виде тренера-осведомителя Кирыча пытаются остановить Монстра, срывая его трудоустройство грузчиком в бригаду, имеющую доступ на корабль. Отношения двойничества устанавливаются не только между Монстром и его жертвой-конфидентом («Уехал Герман, но разве это не он по улице идет? Вразвалочку, клеши на осеннем ветру хлопают, на лице ухмылка независимая? Прохожие оглядываются, потому что еще транзистор у него в руках, джаз на всю катушку? Нет, не Герман – дубль его, Конек!»), но и между двумя женщинами, подругой Конька и ее сестрой, одна из которых в финале занимает место другой («Он познакомил Германа с двумя одинаковыми девушками, не близнецами, но очень похожими»).