Б. Е. Тумасов

ПОКУДА ЕСТЬ РОССИЯ

РОМАН

ИГОРЮ ТУМАСОВУ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Канцлер Горчаков[2]. Александр II отправляется

в действующую армию. Военный министр Милютин[3].

Дипломатия. Смотр Дунайской армии.

О войне говорили как о свершившемся факте. И хотя дипломаты ещё скрещивали шпаги и скрипели перьями, а посольские коляски мчали из Стамбула в Вену и из Берлина в Санкт-Петербург, военные уже угрожающе бряцали оружием. Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф делал смотр армии, матросы её величества британской королевы и императрицы Индии Виктории надраивали орудийные стволы и поднимали пар в котлах, а германский кайзер Вильгельм уже повернул своих бравых гренадеров лицом к Франции.

Правоверные янычары и башибузуки турецкого султана Абдул-Хамида[4] во имя аллаха вырезали славян в Боснии и Герцеговине, свирепо расправлялись с болгарами и черногорцами, обильно проливали армянскую кровь на Кавказе.

Россия требовала предоставления свободы братьям-болгарам. Русские добровольцы сражались в Черногории. В Молдавию стягивались полки, дивизии Дунайской армии. Её главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич, брат царя Александра II, уже отъехал в Кишинёв. Другой брат, великий князь Михаил Николаевич, отправился в Кавказскую армию…

Во дворцах и салонах, гостиных Петербурга произносились высокопарные тосты. Пили неизвестно кем изобретённый пунш «Славянский» за победу над Оттоманской Портой и удачный поход на Константинополь, за освобождение единоверцев славян от пятивекового турецкого ига…

Чёрная тень войны опускалась на домишки и бараки работного люда, нависала над избами крестьян… Завершалась мобилизация российской армии.

Мартовский полдень 1877 года…

В тот день и час, когда в нелегальной рабочей библиотеке Санкт-Петербурга один из активных деятелей российской рабочей демократии Степан Халтурин[5] встретился с революционером, студентом Виктором Обнорским[6], чтобы условиться о дальнейшей пропаганде среди российских пролетариев вольнолюбивых идей, у Певческого моста на Мойке, в огромном здании Министерства иностранных дел России министр, князь Александр Михайлович Горчаков, предавался размышлениям.

Тихо в кабинете министра, только мягко постукивает маятник больших часов в футляре из красного дерева. Пол просторного кабинета укрыт скрадывающим шаги пушистым ковром. Потолки и карнизы высокие лепные. У стен строгие шкафы, полные книг. Кожаные с золотым тиснением переплёты за чистыми стёклами.

Скрестив на груди руки, Горчаков неподвижно смотрит в пришторенное окно. Пасмурное небо над Санкт-Петербургом, тяжело падает сырой снег с дождём. Дуют порывистые ветры с Балтики, раскачивают фонари, в брезентовых венцератках мокнут извозчики, торопливо снуют пешеходы. Подняв воротник шинели, на противоположной стороне улицы укрылся в подворотне жандарм.

Ненастная погода, и неспокойно на душе у российского канцлера князя Александра Михайловича Горчакова. Хитро плетёт интриги бывший прусский канцлер, ныне рейхсканцлер германский[7]. Заручившись поддержкой коварного Бисмарка, нагло ведёт себя империя Габсбургов, её территориальные аппетиты непомерны: в предстоящей войне дорого обойдётся России австро-венгерский нейтралитет. Подстрекаемый лордом Биконсфилдом, турецкий султан Абдул-Хамид настроен к России непримиримо.

Горчаков вернулся к столу, уселся в жёсткое кресло. Старческие руки с синими прожилками легли на резные подлокотники. Чисто выбритое лицо с пышными седыми бакенбардами, чуть выдавшийся вперёд подбородок и плотно сжатые губы выражали строгость, а стоячий воротник белоснежной сорочки и тёмный фрак придавали российскому канцлеру вид официальный.

Стар князь да и хворает: ноги замучили. К восьмому десятку подбираются годы, но мудрость и ясность ума не покидают его. Более шестидесяти лет служит он в Министерстве иностранных дел. Довелось быть послом в Лондоне и Риме, Берлине и Вене. Дипломатию с азов познавал, честность свою и преданность России делами выказывал. Душой князь Горчаков не кривил и перед министром иностранных дел графом Нессельроде не угодничал. Не гнулся даже перед всесильным начальником Третьего отделения Бенкендорфом, потому и был долгое время в немилости, прослыв в официальных кругах либералом.