Эти письма Дейнека хранил среди своих бумаг отпечатанными на машинке, и они были переданы вдовой художника в Третьяковку, чтобы потомки помнили, как относились к ее мужу на разных исторических этапах. Как в данном случае, размышляя о восприятии населением художественных поисков, не вспомнить высказывание неведомых остряков о том, что «социалистический реализм — это прославление партии и правительства художественными средствами, доступными их пониманию». Руководители, находившиеся у власти, воспринимали искусство примерно так же, как воспринимал его народ, не слишком утруждавший себя новомодными течениями и новаторскими поисками, присущими Дейнеке. Народ хотел видеть современное ему искусство радостным и умиротворенным в духе понятных ему художников-передвижников, а новатору Дейнеке такое искусство давалось с большим трудом, ему приходилось ломать себя. Вполне возможно, что читательские письма были частью подготовки кампании против Дейнеки, признаки которой ясно ощущались в то время.

После отстранения от должности директора МИПИДИ Дейнека остался деканом факультета скульптуры, которым руководил до закрытия института в 1952 году. После этого студенты расформированного института были переведены в училище имени В. И. Мухиной в Ленинграде, а преподавателей попросили «довести студентов 4-го и 5-го курсов, а также дипломников бывшего МИПИДИ в Штиглице до окончания ими курса на 1952–1953 учебный год». Дейнека откликнулся на эту просьбу и несколько раз ездил в Ленинград, чтобы принимать экзамены у оставшихся без призора студентов.

В том же 1952 году он был назначен заведующим кафедрой композиции в Московском текстильном институте. Дейнеке пришлось заниматься преподаванием, поскольку отсутствие государственных заказов изменило жанры, в которых он мог работать. Теперь в его творчестве преобладали не монументальные «общественно значимые» произведения, а пейзажи, натюрморты, портреты, бытовые сцены и, конечно, скульптура. Вплоть до 1957 года Дейнека находился в полуопале — и хотя его и сделали действительным членом Академии художеств, это мало что изменило в его судьбе.

К моменту смерти Сталина в 1953 году вместо разносторонности и разнообразия интеллектуальной и артистической жизни, вместо открытых художественных поисков и экспериментов в стране повсеместно воцарились однообразие, скука и благолепие, эстетический конформизм и серость, страх перед новаторством, «удушливая самоцензура», как пишет российский историк Владислав Зубок. Авангардное искусство было запрещено как «формалистическое» и «антинародное». Все деятели культуры должны были следовать официально подтвержденной в 1946–1948 годах декретами ЦК доктрине социалистического реализма.

Эта атмосфера не могла не сказаться и на творчестве Дейнеки, который все дальше отходил от привычных творческих поисков, заклейменных как формализм. Специалисты считают период с 1954 по 1957 год наименее активным в творчестве Дейнеки; хотя он много занимался преподавательской деятельностью и скульптурой, в живописных работах чувствовалось некоторое истощение. В эти моменты жизни он и обращался к ваянию. Скульптура была отдушиной для Дейнеки, к которой он возвращался тогда, когда для его творческой энергии не было другого выхода.

Глава тринадцатая

О космополитизме в искусстве

Не следует думать, будто отстранение Дейнеки от должности директора МИПИДИ было одноразовым действием, которое не имело продолжения. Всё происходящее сопровождалось массированной кампанией по борьбе с космополитами и особенно с художественными критиками и искусствоведами еврейской национальности, которые пришли в мир советского искусства еще в 1920-е годы. 25 марта 1949 года общая антисемитская атмосфера вылилась в заседание МОССХа, на котором председатель этой организации Сергей Васильевич Герасимов бичевал «критиков-космополитов», многих из которых потом исключили из Союза художников, а некоторых и из ВКП(б). Главная вина, которая им вменялась, заключалась в игнорировании русских художественных традиций Сурикова и Репина, в насаждении и навязывании советским художникам таких «буржуазных декадентов», как Матисс, Пикассо и Сезанн. Даже во времена перестройки об этом заседании предпочитали не упоминать, потому что лучшие советские художники тогда проявили себя с весьма неприглядной стороны.

В Российском государственном архиве литературы и искусства сохранилась подробная стенограмма этого заседания, которое выглядит сегодня как постыдное представление, в ходе которого почти все участники, за исключением Павла Варфоломеевича Кузнецова и, может быть, Дейнеки, который изо всех сил старался обелить самого себя и не допустил антисемитских выпадов, в один голос извергали проклятия в адрес критиков-космополитов и славили великого Сталина. Текст этой стенограммы был известен специалистам, но не публиковался, поскольку художники раскрываются в своих выступлениях не лучшим образом.