Рыцарь, подрагивая от холода, взял двумя пальцами тёмный сморщенный корнеплод. С брезгливостью оглядел и, задержав дыхание, надкусил. Попытался жевать, но вскоре выплюнул. Подумав, что сдохнет от голода раньше, чем барон решит его убить, принялся ходить по тесной клетушке, словно пойманная рысь.

Послышались шаги, заскрипела дверь. В камеру втолкнули Айрин. Рыцарь застыл, увидев, как девушка, ранее выглядевшая решительной и опасной, бессильно опустилась на пол и разрыдалась.

Воин в смятении глядел, не зная, что предпринять. Оставить и пусть себе страдает? Всё равно ей не помочь. Да и зачем? Разве не из-за неё он оказался здесь? Но она сохранила ему жизнь…

— Барон умеет ломать людей, — с нарочитой лёгкой издёвкой проговорил рыцарь, надеясь, что девушка, разозлившись, придёт в себя. — Но я думал, ты ему не по зубам.

Не видя никакой реакции, мужчина понял, что дело обстоит куда хуже, чем он предполагал. Присев рядом с сокамерницей, положил руку ей на плечо.

— Что там произошло?

Совершенно подавленная уготованной участью, принцесса рассказала.

— Он превзошёл сам себя, — ужаснулся воин. — Придумать такое…

Встав, прошёлся по камере, напряжённо размышляя. Тихо пробормотал:

— Один хрен подыхать…

Повернулся к Айрин.

— Эй! Ты пощадила меня, и я готов выплатить долг. Если пожелаешь, я избавлю тебя от позорной участи и пыток.

— Как? — подняла мокрое, грязное лицо принцесса.

— Убью тебя.

Несколько мгновений Айрин смотрела на него пустым взглядом. Затем её глаза сверкнули.

— Как тебя зовут? — она поднялась, утирая слёзы рукавом.

— Брауг Лу-Оту, из рода Лу-Оту.

Воин с удивлением наблюдал за тем, как несчастная отчаявшаяся узница за несколько ударов сердца преобразилась в хладнокровную повелительницу. Потому что только у королевы могла быть такая величественная осанка и такой властный голос. И лишь венценосной особе дозволялось произносить форму полного помилования:

— Рыцарь Брауг Лу-Оту, из рода Лу-Оту, ты прощён за все свои прошлые деяния! Иди с миром, и да не будет причинён тебе никакой вред: ни оружием, ни огнём, ни верёвкой, ни любым иным способом!

Поражённый воин с почтением поклонился:

— Благодарю, госпожа.

Девушка широко улыбнулась:

— А теперь, Лу-Оту, окажи милость, убей меня…

8. Свобода

Трюггу нравилось дежурить в темнице ночью. Можно было неторопливо ходить вдоль клеток, грохоча короткой, окованной железом дубинкой по металлическим прутьям. Некоторые заключённые испуганно вскакивали, другие лежали, точно мертвецы. Хотя последние и днём валялись не шевелясь. Что поделать: у человеческого тела есть пределы. Перейдёшь его — и узника уже не способны поднять ни страх, ни боль. Пленник вроде и дышит ещё, но по сути, труп трупом. Таких даже пытать скучно.

— Как дела? — вывернув из-за угла, спросил Вилгу.

— Всё тихо, — лениво ответил Трюгг.

В действительности в подземелье никогда не бывало абсолютной тишины: всегда кто-нибудь стонал или вскрикивал, терзаемый болью от ран.

— Мож, это, достанем кого, развлечёмся? Ну, хоть ногами попинаем чутка? Шоб совсем малёхо развеяться. А то меня в сон клонит…

— Ты не на ярмарку куролесить пришел, а в карауле нонче! — строго ответил Вилгу. — Вот ходи и карауль!

Трюгг скорчил под маской рожу — всё равно Вилгу не увидит. Эх, жаль сегодня старшим этот надутый пентюх. Был бы Саул — повеселились бы от души. Вслух сказал:

— Да караулю, караулю…

Он свернул в левый коридор. Подняв дубинку, легонько ткнул в свисавшую на цепи лампаду. Пошёл дальше, глядя на свою качающуюся из стороны в сторону тень.

Где-то впереди послышались ругательства и шлепки — будто кто кого по физиономии лупит. Заулыбавшись, Трюгг поспешил туда. Заключённые иногда дрались, и это было забавно. Вот подумаешь: и так смерть неминучая рядом, ан нет — всё равно глотки друг другу перегрызть пытаются. Люди такие остолопы…

В предвкушении интересного зрелища, Трюгг подлетел к решетчатой двери камеры, откуда доносились звуки борьбы. И разом позабыл о развлечениях: мужик в исподнем оседлал распластанную на полу девицу и душил. Девица сдавленно хрипела и тянула руку к застывшему с другой стороны решётки Трюггу.

— А ну, прекратить! — оторопевший палач врезал по железным прутьям дубинкой.

Наглый мужик и ухом не повёл, продолжая сдавливать шею женщины. Той самой, которую барон приказал беречь, как зеницу ока.

— Вилгу! Борель! Сюды! — дурным голосом заорал Трюгг, не попадая трясущимся в руке ключом в замок. По всем приказам заходить к узникам в одиночку было запрещено. Но коли девка пострадает, все, кто караулил в эту ночь, пожалеют, что из мамкиной дырки вылезли…

Лу-Оту обхватывал нежную шею девушки, чувствуя, как бьётся под ладонью жилка. Он слышал скрип распахивающейся двери и прилагал неимоверные усилия, чтобы не повернуться. С детства в голову вбивали, что нужно всегда держать врага в поле зрения. Но Айрин, объясняя, что требуется делать, настрого запретила смотреть на палачей, пока она не подаст знак.

— Они ни на миг не должны ничего заподозрить, — внушала она рыцарю. — А в глазах они могут прочитать твои мысли. Поэтому не гляди на них!

И Брауг не глядел.