Читаем AION полностью

275 Если бы Павел жил в наши дни и захотел быть услышанным образованными лондонцами в Гайд-парке, он уже не мог бы ограничиться цитатами из греческой литературы и поверхностными сведениями из иудейской истории, но обязан был бы приспособить свой язык к интеллектуальным возможностям английской публики. Если бы он этого не сделал, его проповедь звучала бы весьма слабо, ибо никто, кроме, может быть, нескольких филологов-классиков, не понял бы и половины сказанного. Но ведь именно такова ситуация, в которой сегодня находится христианская "керигматика".3 Нет, она не пользуется мертвым иностранным языком в буквальном смысле; но она говорит образами, с одной стороны, убеленными почтенной многовековой сединой и выглядящими обманчиво привычными, с другой же — очень далеко отстоящими от сознательного понимания современного человека, адресующимися в крайнем случае лишь его бессознательному, да и то лишь тогда, когда говорящий вкладывает в свое дело всю душу. Следовательно, лучшее, что может случиться — это эффект, ограниченный сферой чувства; хотя в большинстве случаев не происходит даже и такого эффекта.

276 Разрушен мостик между догмой и внутренним опытом индивида. В догму теперь просто "верят";4 ее гипостазируют, наподобие того, как протестанты гипостазируют Библию и недопустимым образом делают из нее высший авторитет, невзирая на ее противоречия и возможности спорных интерпретаций. (Как известно, с помощью Библии можно подкрепить авторитетным высказыванием что угодно). Догма больше ничего не формулирует и ничего не выражает; она превратилась в доктрину, требующую признания сама по себе и ради нее самой, без опоры на какой-либо опыт, способный продемонстрировать ее истинность.5 Сама вера фактически превратилась в такой опыт. Вера такого человека, как Павел, никогда не видевшего Господа нашего во плоти, все же могла апеллировать к захватывающему дух явлению по дороге в Дамаск и к Евангельскому откровению, случившемуся в своего рода экстатическом состоянии. Подобным же образом вера человека античности и средневекового христианина нимало не противоречила consensus omnium, а напротив, поддерживалась им. Все полностью изменилось за последние триста лет. Но предприняли ли теологические круги хоть что-нибудь, чтобы идти в ногу с этими переменами?

277 Ни в коем случае не следует пренебрегать существующей опасностью того, что новое вино прорвет старые мехи, и то, чего мы более не понимаем, будет отправлено в чулан, где хранится разное старье; однажды раньше, а именно в период Реформации, нечто подобное уже произошло. Тогда протестантизм отбросил (за исключением немногих блеклых остатков) ритуал, необходимый для всякой религии, и с тех пор опирается на sola fides (одну лишь веру). Содержание веры — "символ веры" — непрерывно подвергается эрозии. Что от него осталось? Личность Христа? Даже самый невежественный из мирян знает, что для биографа сведения о личности Иисуса — самое темное из всего, сообщаемого в Новом Завете, а с человеческой и психологической точек зрения его личные свойства должны будут остаться непостижимой загадкой. Один из католических авторов справедливо заметил, что в евангелиях изложена одновременно и история человека, и история бога. Остался ли один лишь Бог? В таком случае, что делать с его Воплощением, представляющим собой наиболее жизненную часть symbo-luml На мой взгляд, можно с полным правом применить к "символу веры" папское изречение: "Пусть будет как есть, или пусть не будет вообще", — и на том расстаться с ним, поскольку никому на самом деле непонятно, о чем в нем идет речь. Как нам еще объяснить явный отход от догмы?