«На хрена же он тогда снимал двухкомнатную квартиру?» — едва не ляпнула Марина, но вовремя удержалась. Тем более что вторая, чуть более просторная комната являла собой воплощенный хаос — точь-в-точь соответствующий описанию знатока богемных нравов.

В самом ее центре высилась огромная гора из скомканных бумажных листов, запятнанных краской. На некоторых из них просматривались очертания рисунков, но настолько размытые, что распознать изображение было невозможно. У окна стоял некий массивный предмет, заботливо укутанный простыней.

Все от той же пыли, наверное, подумала Летова, но промолчала. Однако Игорь Кортнев, мгновенно уловив ее немой вопрос, поспешил с разъяснениями.

— Отличная штука, — сказал он, неожиданно по-дружески цепляя Марину под локоток, — для тех, кто понимает, конечно. Офортный станок. Мой друг Се-рега — как, впрочем, и я — любитель офортов и графики. У него, кстати, неплохо получается — только взгляните!

У вице-президента заблестели глаза. Широким жестом он обвел стены комнаты, на которых висели в аккуратных рамках одна к другой небольшие графические работы — кстати, весьма тщательно исполненные.

— Половина из них — моя! — с гордостью сообщил вице-президент компании «Троя», которая занималась продажей и перепродажей чего угодно, но только не предметов искусства. — Как вам нравится этот дивный домик?

Домик и в самом деле был хорош. Тонко вырисованные деревья, среди которых он скрывался, только подчеркивали его романтическую прелесть.

Как необычно, подумала Марина. Изображение напоминает японскую графику и в то же время удивительно русское по стилю. Бог мой — так ведь Кортнев, оказывается, художник — и, кажется, талантливый! Как же я этого раньше не поняла? Вот это да, вот это открытие! Валька с Борькой только рты раскроют, когда я им расскажу!

— Так вам понравилось? — спросил Кортнев, с удовольствием отмечая про себя восторженное выражение и легкий румянец, появившиеся на лице девушки. — Берите, я вам его дарю. Этот домик в Гагаринском переулке — ваш.

Вице-президент компании «Троя» снял со стены маленькую работу в тонкой металлической рамке и вручил ее Марине. Та попыталась было отказаться, но Игорь сам раскрыл ее сумочку и вложил рисунок туда.

Не соображая хорошенько, что она делает, Марина сунула руку в сумку — будто бы для того, чтобы как следует уложить подарок — и механически нажала на кнопку спуска фотоаппарата.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Диана Павловна Шилова в вечернем открытом платье, позволявшем видеть ее полную, украшенную ниткой крупного жемчуга шею и начинавшую увядать грудь, покинула толпу гостей, которых она принимала у себя в офисе, и уединилась за плотной бежевой шторой, скрывавшей небольшой уютный альков, где можно было хоть немного побыть в одиночестве.

«Здесь постою, пока не найдут, — подумала она, — хотя найдут меня, конечно же, очень скоро. Как же на приеме без хозяйки? Но что делать — уж слишком мне надоели эти никчемные людишки со своими нескончаемыми разговорами большей частью не по делу».

Диане Павловне снова захотелось ощутить удивительное состояние покоя и закрытости, защищенности от всего мира, которое она испытывала только в детстве. Когда наступал час отходить ко сну, она с готовностью забиралась в свою кроватку и закрывалась с головой одеялом — в ожидании той минуты, когда рядом появится мать с книжкой в руках, чтобы почитать дочери на ночь сказку. Та приходила, убирала с головы дочери одеяло и, раскрыв толстый затрепанный том, негромким голосом приступала к повествованию:

— Жили-были на свете король и королева, и была у них маленькая дочка — уж такая красавица и разумница, что все только диву давались…

Должно быть, интерес к жизни коронованных особ, проявившийся у Шиловой впоследствии, зародился именно в те, не замутненные никакими печалями дни детства, которые теперь казались настолько далекими и непохожими на нынешние, что Диана Павловна не раз задавалась вопросом — а были ли они вообще?

Впрочем, конечно же были — от них в памяти осталось то ясное чувство бесконечного счастья и умиротворения, которого Шиловой временами так недоставало.

«Моя принцессочка», — называла ее мать Любовь Савельевна, ткачиха с комбината имени Свердлова, любившая дочь до исступления и желавшая ей иной, красивой, похожей на яркую фотографию из заграничного журнала судьбы. Ей вторил и отец, Павел Афанасьевич, именуя Диану «королевной» — хотя и не так часто, как мать: чтобы покупать «принцессочке» достойные ее наряды и ценные продукты питания, ему приходилось вкалывать в две смены.

Так Диана и росла — в странной уверенности, что она и в самом деле принцесса и со временем должна сделаться королевой. Никто, однако, кроме родителей, королевских почестей ей не оказывал, признавать ее первенство не торопился, и у Дианы Шиловой испортился характер. В школе она окончательно пришла к мысли, что королевство ее — увы — отнюдь не наследственное, и чтобы надеть на голову корону — пусть даже и воображаемую, необходимо бороться, отдавая этой борьбе все силы своей души.