Читаем Африканец полностью

Человек этот требовал, чтобы каждый день на сон грядущий мы произносили молитвы, а в воскресенье обязательным было чтение молитвослова. Религия, которую мы открывали через него, не оставляла места поблажкам. Таковы были новые правила жизни, кодекс поведения. Кажется, именно по прибытии в Огоджу мы узнали, что Санта-Клауса не существовало, что религиозные обряды и праздники должны сводиться к одним молитвам, и нет необходимости в подарках, которые в рамках нашего существования являлись излишеством.

Возможно, все сложилось бы иначе, не вторгнись в нашу жизнь война, если бы отец, вместо того чтобы столкнуться с детьми, которые стали для него незнакомцами, продолжал жить в доме, где находился его первенец, следуя медленным курсом по пути отцовства, который сопровождает ребенка от раннего детства до разумного возраста. Африка, подарившая ему счастье разделить приключения его жизни с женщиной в Бансо и Баменде, – та же Африка украла у него часть семейной жизни и любовь близких.

Сегодня я могу лишь сожалеть о том, что наша встреча тогда не состоялась в полном смысле слова. Я пытаюсь представить, как это могло произойти с восьмилетним ребенком, выросшим в замкнутой атмосфере войны, который отправился на другой конец света, чтобы встретиться, по сути, с чужим человеком, которого ему представили как отца. И пусть это случилось бы в Огодже, на природе, у которой всего имелось в избытке: солнца, гроз, дождей, растений, насекомых. В стране, воплощавшей одновременно и свободу, и принуждение. С другими, непохожими мужчинами и женщинами, и не из-за цвета их кожи и волос, а из-за того, что они иначе разговаривали, ходили, смеялись, ели. В стране, где болезни и старость не скрывались от глаз, а радость и детские забавы были еще ярче, еще очевиднее. Где время детства сменялось зрелостью очень рано, почти без перехода, когда мальчишки начинали работать вместе с отцами, а девчонки выходили замуж и вынашивали детей еще до тринадцати лет.

Нам следовало бы расти, слушая, как отец рассказывает о своей жизни, как он поет, отправляясь с нами охотиться на ящериц или ловить раков в речке Айя, следовало бы вложить наши детские ладошки в его руку, чтобы он показывал нам редких бабочек, ядовитые цветки, приоткрывая тайны природы, которые наверняка хорошо знал; стоило бы узнать о детстве отца на Маврикии, ходить за ним по пятам, когда он навещал друзей либо коллег по больнице, наблюдать, как он ремонтировал машину или менял сломанный ставень, помогать сажать любимые кустарники и цветы: бугенвиллеи, стрелитции или райские птицы, – все, что напоминало ему тот чудесный сад в Моке. Но к чему эти мечтания? Ничего подобного никогда не могло произойти.

Фот. 14. Танец в Бабунго, страна нком

Вместо всего этого мы продолжали вести против него тайную, изнуряющую обе стороны войну, подогреваемую страхом перед наказаниями и побоями. Однако самым тяжелым оказался период, когда он вернулся из Африки. Трудности адаптации к новым условиям усугублялись атмосферой враждебности, которую ему приходилось испытывать в собственном доме. Гневливость его выходила за разумные пределы, была чрезмерной, изматывающей. Из-за всякого пустяка – разбитой чашки, случайного словца, косого взгляда – отец избивал нас кулаками или прутьями. Я отлично помню, что чувствовал тогда по отношению к нему, это очень походило на ненависть. Все, что я мог тогда сделать, – просто ломать его орудия мщения, но он немедленно отправлялся на холмы, нарезая себе новые. В его поведении было нечто ветхозаветное, товарищи мои никогда не сталкивались ни с чем подобным. Я должен был выйти из этих испытаний возмужавшим и выносливым. Согласно арабской пословице, тот, кого избивают, слаб только вначале, потом он становится сильным.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что отец преподавал нам самый важный урок жизни – тот, которого не могла дать ни одна школа. Африка не изменила отца, вовсе нет. Она лишь раскрыла в нем его прирожденную суровость. Позже, когда отец в пенсионном возрасте перебрался жить на юг Франции, он взял вместе с собой это африканское наследие. Власть и дисциплину, граничившие с жестокостью.