Читаем Афганец полностью

Попасть в камеру можно было только из караульного помещения через стальную дверь с глазком и заслонкой, предназначенной для передачи пищи. За дверью находилась довольно просторная комната со стальной, вмонтированной в бетонный пол кроватью. Сдвинуть её было невозможно, как и вделанные в бетон стенные полки.

На полу лежали ковры. Тепло поступало из-за расположенной на уровне плинтуса решётки. Вторая дверь находилась напротив первой, и её заключённый мог открывать и закрывать сам. Но вела она в небольшой прогулочный двор.

Двор был совершенно пустой, если не считать бетонной скамейки в самой его середине. Ровный, как бильярдный стол, пол и высокие, в десять футов, гладкие стены. Забраться на стену не смог бы и альпинист, а подставить было нечего.

Гигиенический узел представлял собой нишу в комнате с дырой в полу и душ без кранов и ручек — подача воды регулировалась снаружи.

Поскольку все материалы доставлялись на вертолёте, единственным видимым внешним добавлением была скрытая под снегом бетонная площадка. В прочих отношениях ничего вроде бы и не изменилось — Хижина по-прежнему стояла на своих пятистах акрах, окружённая со всех сторон соснами, лиственницами и елями, через которые во всех четырех направлениях были прорублены просеки длиной в сто ярдов.

Первыми десятью охранниками этой, вероятно, самой дорогой и эксклюзивной тюрьмы в США были два среднего ранга офицера ЦРУ из Лэнгли и восемь молодых агентов, прошедших все психологические и физические тесты в тренировочном центре Фирмы и рассчитывавших, очевидно, на то, что их первым заданием станет волнующее приключение в некоей экзотической стране. В качестве экзотики они получили бревенчатый дом в зимнем лесу. Тем не менее каждый горел желанием проявить себя.

Заседания военного трибунала на базе Гуантанамо начались в конце января и проводились в самых больших помещениях блока для допросов. Тот, кто рассчитывал увидеть полубезумного полковника Джессапа или персонажей из «Нескольких хороших парней», наверняка испытал бы глубокое разочарование. Всё шло чинно и пристойно, никто не повышал голоса, никто не устраивал живописных шоу.

В списке кандидатов на освобождение как «не представляющих дальнейшей угрозы» значились восемь фамилий, и семеро из претендентов бойко и энергично доказывали свою полную безобидность. Один хранил высокомерное молчание. Его дело слушалось последним.

— Заключённый Хан, у вас есть право выбрать язык, на который будет переводиться судебное разбирательство. Какой язык вы предпочитаете? — спросил председательствующий полковник, по обе стороны от которого сидели майор и женщина-капитан. Все трое представляли юридическую службу морской пехоты США.

Два морпеха-охранника помогли заключённому подняться. Он безучастно пожал плечами, на несколько секунд остановил взгляд на женщине-капитане, потом снова устремил его на стену позади судей. В комнате было ещё два поставленных один против другого стола — для обвинителя, военного прокурора, и защитника, гражданского адвоката.

— Суду известно, что заключённый понимает арабский, поэтому суд выбирает этот язык. Возражений нет?

Вопрос адресовался защитнику, который покачал головой. Принимая дело, он получил и кое-какую информацию о своём клиенте и понимал, что шансов на положительное решение немного. Точнее, их нет совсем. Кашу заварили активисты правозащитных организаций, и адвокат прекрасно знал, как относятся военные к рыцарям в сияющих доспехах из подобного рода движений. К тому же и сам клиент не демонстрировал готовности к сотрудничеству. И всё же, думал он, наблюдая за судьями, поведение афганца, похоже, не оставило их равнодушными.

Он покачал головой. Никаких возражений. Арабский так арабский.

По сигналу председателя переводчик подошёл ближе и встал рядом с морпехами. На базе только он один знал пушту. Работы было немного, на условия жаловаться не приходилось, но американцы были недовольны переводчиком — разговорить афганца ему так и не удалось.

В Гитмо с самого начала было только семь пуштунов, ошибочно попавших в число иностранцев, взятых в плен в Кундузе. Четверо уже вернулись домой; простые сельские парни, они с готовностью отреклись от мусульманского экстремизма. Двое перенесли настолько сильное нервное потрясение, что до сих пор находились на попечении психиатров. Остался один.

Слово предоставили стороне обвинения, и переводчик обрушил на заключённого поток шипящих арабских слов. Смысл их вкратце сводился к следующему: янки упекут тебя, талибанское дерьмо, за решётку, где ты и будешь гнить до конца жизни. Измат Хан медленно поднял голову и посмотрел на переводчика. Взгляд сказал все, и переводчик, американец ливанского происхождения, убавил пылу. На парне, конечно, кандалы и шутовская оранжевая роба, но кто их знает, этих дикарей.