Читаем Афера полностью

прошу простить, если я оскорбил Вас. Уверен, что Вы не можете даже представить себе, в какой тяжелой ситуации я сейчас нахожусь. Все пошло не так, как планировалось, и будущее видится мне весьма мрачным. Я проклинаю тот день, когда решил поступить в юридическую школу, а особенно в Фогги-Боттом. Вы отдаете себе отчет в том, что хлыщ с Уолл-стрит, которому принадлежит Школа, гребет с нее 20 миллионов долларов в год? А она – лишь одна из восьми в его портфеле. Чудесно! Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало купить такую школу, а не поступать в нее.

Нет, я не дам Вам свой телефонный номер. Судя по многочисленным искам, возбужденным против ПП, самое плохое творится как раз по телефону, поскольку телефонные разговоры почти никогда не записываются. Давайте продолжим общение по электронной почте, где каждое слово фиксируется.

Остаюсь дружески расположенным к Вам,

Всю субботу они убирали, красили и выносили мусор мешками. «Люкс» Золы состоял фактически из трех комнат: одна должна была стать спальней, другая предназначалась под гостиную/офис, и была еще кладовка, которую тоже можно было как-то использовать. Они уговорили Мейнарда позволить им передвинуть одну стену и прорубить лишнюю дверь. Один из кузенов Мейнарда работал подрядчиком без лицензии и производил разные работы, не заморачиваясь никакими разрешениями. За тысячу наличными он был готов сляпать кое-как небольшую душевую, туалет и умывальник с туалетным столиком, превратив кладовку в ванную комнату. Тодд с Марком сомневались, что Золе она очень понравится, но выбора у нее все равно не имелось.

Она пока не дала согласия присоединиться к их товариществу, но это было лишь вопросом времени.

Субботний день выдался солнечным и холодным, а Золе требовался свежий воздух. Выйдя из своей квартиры рано утром, она пошла пешком к Моллу[32], где посидела на ступеньках Мемориала Линкольна, понаблюдала за туристами. Глядя на Монумент Вашингтона и виднеющийся за ним вдали Капитолий, она думала о родителях и брате, томящихся под замком, словно заключенные, в убогом центре временного содержания в ожидании высылки. Открывавшийся перед ней вид был восхитителен: каждое здание и каждый монумент представляли собой символ неукротимой свободы. Ее семья, если бы эта панорама была видна из места их нынешнего пребывания, могла бы лицезреть ее только через колючую проволоку ограды. Благодаря им ей было даровано американское гражданство, хотя сама она не сделала ничего, чтобы заслужить этот статус. Они работали как ломовые лошади в стране, которой гордились и гражданами которой мечтали стать. Какую конкретную выгоду получит от их высылки эта великая нация иммигрантов? В этом не было никакого смысла, и это казалось несправедливо жестоким.

О Горди Зола старалась не думать. Его трагедия осталась позади, и зацикливаться на ней бесполезно. Они все равно не имели общего будущего, думать по-другому было с ее стороны большой глупостью. Но он все еще оставался с нею, и она не могла освободиться от чувства вины. Зола прошла мимо Зеркального пруда, пытаясь представить себе это место, заполоненное двумястами пятьюдесятью тысячами людей тогда, в 1963 году, когда доктор Кинг описывал им свою мечту. Ее отец всегда говорил, что величие Америки состоит в том, что здесь каждый может осуществить любую свою мечту: любая мечта ценой упорного труда и готовности жертвовать может стать реальностью.

Теперь его мечты обернулись кошмаром, и Зола ничем не могла помочь.

Подойдя к Монументу Вашингтона, она встала в длинную очередь желающих подняться наверх, но вскоре ей надоело ждать, и она ушла. Зола любила Смитсоновский музей и провела в нем несколько часов, углубившись в американскую историю. За весь день она ни разу не вспомнила о своей юридической школе и поисках «достойной работы по специальности».