Читаем Адольф Гитлер. Том 3 полностью

Вывод: В соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года»[423].

Однако в сентябре, а потом и ещё раз в начале ноября казалось, что Гитлер опять заколебался и предпочитает всё же идею союза. «Фюрер надеется, что сумеет втянуть Россию в единый антианглийский фронт», — записывает Гальдер 1 ноября, но другая запись, всего три дня спустя, уже обозначает альтернативу: Россия, фиксирует он слова Гитлера, остаётся «главной проблемой Европы. (Следует) сделать всё, чтобы быть готовым к полному расчёту с ней»[424]. Кажется, это соображение окончательно взяло верх в течение декабря, и Гитлер принял решение, отвечавшее всей его сути, нетерпеливо преследовавшей его центральной идее, равно как и его тогдашней непомерной переоценке самого себя, — начать войну против Советского Союза так скоро, как это только возможно. Переизбрание Ф.Д. Рузвельта президентом Соединённых Штатов, а также переговоры с Молотовым, по всей видимости, подстегнули принятие им этого решения; во всяком случае, уже на другой день после отъезда советского министра иностранных дел он сказал, что это «не останется даже браком по расчёту», и дал поручение отыскать на востоке местность для ставки фюрера, а также для трёх командных пунктов — на севере, в центре и на юге — и «построить их в самом спешном порядке»[425]. 17 декабря он изложил Йодлю свои оперативные соображения относительно этой кампании, завершив их замечанием, «что нам следовало бы в 1941 году решить все проблемы на европейском континенте, поскольку уже в 1942 году США будут в состоянии вмешаться»[426].

Решение напасть на Советский Союз ещё до того, как решилась судьба войны на Западе, часто называют одним из «слепых», «загадочных» и «с трудом поддающихся логике» решений Гитлера, однако в нём было больше рациональности и в то же время отчаяния, чем это представляется на первый взгляд. Сам Гитлер укажет на все возникавшие отсюда проблемы, назвав приказ об этом нападении одним из тех многих «труднейших решений», которые ему приходилось принимать. Оглядываясь назад, он продиктует Мартину Борману в начале 1945 года в бункере под рейхсканцелярией следующий текст: