Читаем Адмирал Колчак полностью

Чехи немедленно послали в Ревком свою делегацию со сливовой водкой и самодельной чесночной колбасой – имелись в их эшелонах мастера и по производству водки, и по производству колбасы. На переговорах было достигнуто соглашение: друг друга не трогать.

Собственно, большего чехам и не надо было: главное для них сейчас – вырваться из проклятой России.

Поезда Колчака все еще находились в пути – адмирал был спеленут как ребенок. Сидя в вагоне, Верховный правитель не мог организовать никакого сопротивления.

27 декабря литер В, обойдя стороной Красноярск, около которого шли сильные бои, прибыл в Нижнеудинск.

На станции полыхало несколько домов. Крышу низкого кирпичного пакгауза украшали два тупорылых заиндевелых пулемета.

– Что случилось? – поинтересовался Колчак у адъютанта.

– Сегодня ночью власть в Нижнеудинске захватило политбюро.

– Это что еще такое – политбюро? – поморщился Колчак. Всякие новые незнакомые словечки вызывали у него зубную боль.

– Так называется местный ревком.

Что такое ревком, Колчак уже знал, снова сморщился:

– Ну и звали бы его ревкомом, только с маленькой буквы. А то – политбюро. Натощак даже опасно выговаривать: слово может застрять в желудке, как рыбья кость.

Над пулеметами поднялся стрелок в заиндевелой папахе и толстом, обтянутом тканью полушубке, зло глянул на колчаковский поезд – глаза у него были как гвозди, неприятные глаза, повернулся, что-то сказал людям, лежавшим на крыше, сделал рукою резкий жест, будто хотел их вогнать в эту крышу, и снова лег.

Было слышно, как охрана открыла в колчаковском вагоне тамбур и в свою очередь также выставила пулемет.

– Надо двигаться дальше, – с зажатым вздохом произнес Колчак, – здесь вот-вот начнется стрельба. – Он боялся что под пули попадет Анна Васильевна. – Негостеприимный город! – В груди у Колчака, внутри, послышался хрип, под левым глазом задергалась мышца.

– Ехать пока нельзя, Александр Васильевич, – сказал Комелов. – Надо разобраться, что происходит на дистанции. Иначе угодим в капкан. Чехи ведут себя, как проститутки: и нашим дают, и вашим дают. И щупальцы, как осьминоги, во все стороны раскинули, ничего мимо себя не пропускают. А на пулеметы, поставленные на крыше пакгауза, не обращайте внимания. Это наши пулеметы.

Действительно, тамбур в колчаковском вагоне вскоре захлопнули, «максим» с заправленной в чрево патронной лентой откатили к противоположной двери.

– Почему нельзя ехать? – Колчак нервно пощелкал пальцами. – Из-за возможности капкана? Это мы можем узнать только в пути. Если будет капкан – разберемся. Я сам, в конце концов, возьмусь за винтовку.

Но поезд Колчака прочно застрял в Нижнеудинске. Вскоре к нему присоединился второй поезд – премьера Пепеляева. Виктор Николаевич, как выяснилось, времени не терял и обзавелся своим поездом. Целым составом! Аппетит у него оказался недурный.

Вечером пришла телеграмма из Иркутска, от генерала Жанена. Жанен сообщал, что согласно договоренности с политбюро Нижнеудинск объявлен нейтральной зоной и трем составам – Колчака, Пепеляева и «золотому эшелону» «в видах их безопасности» (так и было написано) следует оставаться в Нижнеудинске.

Это уже походило на арест, пока еще негласный.

Дома на станции благополучно догорели, остались лишь остовы, которые страшными черными стволами смотрели в небо, словно готовились стрелять. Стропила ближайшего сгоревшего дома перечеркивали небо тюремной клеткой.

Неожиданно на них опустились две толстые грязные вороны с огромными железными клювами-гвоздедерами – те самые, могильные, преследовавшие Колчака. Напряжение нарастало.

Колчаку казалось, что к вечеру они обязательно двинутся дальше и опасный, уже обрыдлый нижнеудинский перрон останется позади, а они уйдут в ночь, в зимнюю морозную чистоту, к промерзлым звездам, но не тут-то было. Колчаковский поезд, как и пепеляевский – Виктору Николаевичу не удалось нырнуть под защиту брата, он вынужден был делить судьбу Верховного правителя, – остался ночевать на нижнеудинском вокзале.

22 декабря Колчак ужинал вместе с Анной Васильевной. Ужин был скромный – котлеты, картофельное пюре, салат из тертой морковки, заправленный жиденькой сметаной, соленый омуль и местный деликатес – моченая черемша. Не хватало хлеба. Колчак морщился – он, как и все на флоте, привык есть много хлеба. Хлеб – вообще русская пища.

– У меня – плохие предчувствия, Александр Васильевич, – пожаловалась Анна Васильевна.

Электричества не было, над головой у Колчака висел керосиновый фонарь, пламя в нем мигало, щелкало – в некачественный керосин, чтобы он лучше горел, подбавляли соль, – на столе стояло две свечи. Колчак достал из кармана спички – длинную деревянную щетку, похожую на расческу, чьи зубья были украшены серными головками, зажег обе свечи.

Анна Васильевна обеспокоенно поднялась из-за стола:

– Надо бы третью свечу. Две свечи – это плохо.

– Почему? – непонимающе спросил Колчак.

– Две свечи – к покойнику. Вообще, четные числа – это мертвые числа, живые числа – нечетные.

Через несколько минут принесли еще одну свечу. Колчак поспешно запалил ее.