Черный клобук и посох спугнули радость. Сколько раз бедная Фима падала в ноги тетеньке, плакала, просила прощения, а сейчас стиснула губы до крови. Зачем ей униженной, обиженной, а теперь проклятой колени гнуть!..

Подбежали ребята, оттащили обезумевшую старуху, и она поковыляла под гору, бормоча проклятья. Кто-то оглушительно свистнул ей вслед.

И снова непроглядно черным показался Фиме день. Хорошо еще Аркадий Вениаминович и ребята ни о чем не расспрашивали. Клава обняла ее за плечи.

— А ты плюнь! Ничего она тебе не сделает!

— Из пулемета бы эту мокрицу! — выругался Аксенок.

— Патронов жалко! — усмехнулся Чуплай.

Скоро все забыли о старухе, но Фима не поднимала головы и боялась взглянуть на учителя. Прошлое, давно минувшее опять ожило, встало перед глазами. Нет, она не на плотину землю копает, а роет подвал у хозяина. Ох, и страшный этот Кир Артамонович! Сперва на работе чуть не замучил, потом отчего-то стал чересчур добрым. Под рождество вдовый хозяин подарил работнице платок с каймой, расправил бороду и ухмыльнулся. «Даром кормить тебя не расчет. Будешь мне за жену. Не послушаешь — пеняй на себя…»

Пришли черные дни, черные ночи. Горько плакала молодая работница и веревочку давиться припасла, да свалилась в горячке.

Когда Фима стала поправляться, пролежав две недели в бреду, тетенька Евникия сказала, ребеночек мужеского пола родился неживой, имени ему не нарекли и похоронили, а где — Фиме не положено знать. Думать о блудном плоде грех, надо готовиться во Христовы невесты. О многом еще напомнило Фиме тетенькино проклятие.

— Вас, кажется, очень расстроила эта монахиня? — наконец спросил Лойко. — Вы еще молоды, Фима. Привыкайте не удивляться.

Девушка медленно подняла голову.

— Скажите, Аркадий Вениаминович… Будет в жизни хорошее?

Вот этого Лойко не знал. Для себя Лойко не ждал ничего хорошего и не задумывался, будет ли счастье у других. Он так и хотел сказать — не знаю. Но в печальных глазах Фимы было столько надежды, что он не посмел сказать — не знаю.

— Будет!.. У вас обязательно!

Ветер разорвал тучу, между клочьями лохматых облаков брызнули нежаркие солнечные лучи.

ГОРЕТЬ ЛИ СВЕТУ

Какой надоедливый осенний дождь! И сеет и сеет, словно продырявилось абанерское небо. Сережа с Клавой копали яму для столба. Лопаты звякали о камни, упирались о корни сосен. Тогда надо было брать лом и топор. Сережа чувствовал, как вспотела спина, а за шиворот пробиваются холодные капли. Ныла поясница, в ботинках булькала вода, от налипшей глины ноги сделались пудовыми.

Может, сбегать в общежитие обсушиться? Нет, нельзя. Ячейка постановила — сегодня поставить столбы. Замерзнет, тогда попробуй!

Вот уже месяц абанерцы строили электростанцию, и весь месяц, словно назло, лили дожди. Но каждый день после занятий, шел дождь или только собирался, на речке возле родника появлялась пестрая толпа парней и девушек в телогрейках, пропитанных потом гимнастерках, замазанных сапогах и растоптанных лаптях.

Под дождем они носили землю на плотину, рубили ледорезы, перевозили старый амбар для будущей электростанции. Теперь осталось немного: запереть воду, установить динамо, опутать городок сетью проводов. Скоро по ним хлынет живительный ток, рассеет тьму зимней ночи.

Сережа разогнулся, чтобы перевести дух.

— Отдохнем минутку?

Клава вытащила лопату и, тяжело дыша, отряхнулась от дождя. От нее шел пар, по усталому лицу сползали капельки.

— Хоть бы ненадолго, ненадолго перестал, — жалобно поглядела она на Сережу, словно он мог остановить дождь.

Прибежал Валька и затараторил как сорока:

— Первый затвор поставили, на три вершка вода прибыла. Поднакопим водички — и в рукав. На колесо! Завертелось, закрутилось!.. Включай, Серега, рубильник! Есть ток! Ой!..

Валька так размахивал здоровой рукой, что поскользнулся и чуть не свалился в яму.

— И чего ты мокнешь? — укорил Сережа. — Все равно тебе работать нельзя.

— Ну, нет! Я еще столбы ставить буду. Хоть одной рукой помогну… Глядите, снег!..

В самом деле, вместе с дождем падали редкие снежинки, а немного погодя снег повалил хлопьями. Перестали стучать топоры, звякать лопаты. Строители глядели, как городок засыпает снежное марево.

Первым не выдержал Женька.

— Что мы, каторжные? Не буду я больше, — швырнул лопату и крупно пошагал от плотины.

— Печенка ослабла! Ату его!

Уход Женьки никто не одобрил, однако настроение у ребят упало.

— Замерзла я, — жалобно протянула маленькая Липа и подула на посиневшие кулачки.

— Неужели эти проклятущие ямы завтра нельзя выкопать? — подхватили девочки.

— Нечего мокнуть!

— Завтра!..

Понемногу бригада строителей стала редеть. Аксенов со Щебнем побежали переобуться, кому-то запорошило глаз, у кого-то поломалась лопата.

«Значит, сегодня не поставим столбы, — пожалел Сережа. — Разве ребят остановишь?» Но что это? Чуплай поднялся и загородил костылями дорогу на мостике через ручей.

— Стой, дезертиры!.. На фронте я бы таких расстреливал!

Глаза хромого были такие страшные, что те, кто были с ним рядом, шарахнулись, но задние напирали на передних, и Чуплай покачнулся, выронив костыль.