— А это и кстати, Иосиф Федорович, — проговорил Филипп, — что почтовый агент напился. Ежели бы везти в Монастырское, так нам не раньше как через неделю почту доставили бы.

— Он сказал: и человека какого-то сюда привезли, — заметил Дубровинский.

— Значит, тоже в ссылку. Больше кого же?

В кормовом пролете парохода, расталкивая взбирающихся туда торговок черемшой и рыбой, появились два матроса, нагруженные чемоданами, узлами, корзинами, дорожной постелью, стянутой ремнями. Они принялись сбрасывать багаж в ближнюю лодку. Женщина в городском пальто и шляпе, хозяйка этого багажа, никак не решалась спрыгнуть вслед за матросами, все примерялась то одной ногой, то другой и отступала.

Тогда кто-то из матросов подхватил ее под мышки и легко, словно сноп соломы, поставил в лодку. Шляпа свалилась с ее головы.

— Боже мой! — вскрикнул Дубровинский. И опрометью бросился вниз, сшибая каблуками мелкие камешки.

Его, бегущего, увидела и женщина. Замахала руками. Едва не опрокинув лодку, слабо приткнутую к берегу мальчишками-перевозчиками, выскочила, пошла ему навстречу.

— Ося! Ося!

Он не мог отозваться: «Людмила Рудольфовна!» И тем более: «Люда! Людмила!» Он ничего не понимал. Почему она здесь? И с большим багажом. Почему она так призывно, на людях кричит: «Ося! Ося!»

Молча подбежал к ней, и они обнялись.

— Вы тоже в ссылку сюда? — спросил Дубровинский сдавленно. — За что? Как это страшно!

— Нет, нет, — торопливо сказала Менжинская. — Потом я все объясню. Но простите, Иосиф Федорович, я всюду и всем называла себя вашей женой. Иначе мне добраться сюда было бы очень трудно.

7

Все было почти так же. И не так. Долго и раскатисто метался над Енисеем чуть хриповатый гудок. Но теперь красивого разворота пароход не делал, он поднимался снизу, пробиваясь против течения. Быстро притерся к самой галечной россыпи, коротко прогрохотала якорная цепь, и трапы, выброшенные из кормового пролета, легли удобным, устойчивым мостиком, по которому сразу гуськом, в ярком свете потянулись матросы, чтобы забрать с берега подготовленный груз, бочки с рыбой, кули с кедровыми орехами. Светило не солнце, хотя по часам время было не позднее, светили прожекторы, направленные с парохода на работающих матросов. Вдоль косогора, неразличимые в темноте, стояли жители поселка, поеживались зябко, вниз не спускались, и струнно-гармонный оркестр не играл веселую полечку. Дул сырой, пронизывающий ветер. Вперемешку с дождевыми каплями пробрасывались крупные снежные хлопья.

Капитан в рупор покрикивал на матросов, торопил их — пароход делал последний рейс, и было боязно, что злая непогодь с морозами прихватит его еще на открытых нижних плесах.

Степаныч ворчал:

— Ну, прощайтеся, и айда по домам. Мне-то ничего, а ты вот, — и повернулся к Дубровинскому, — ты вот живую простуду схватишь. Гляди, трап ослобонился уже. Захаров, вещи бери!

Он подхватил в каждую руку по чемодану, узлы достались Филиппу, и оба зашагали к пароходу. Под каблуками чавкала жидкая грязь. Дубровинский стиснул руку Менжинской.

— Людмила Рудольфовна, не знаю, как мне вас за все, за все отблагодарить!

— Терпением, Иосиф Федорович, только терпением. Другого пока ничего не остается.

Пароход дал два гудка. И тут же третий, отвальный. Матросы развязывали зажимы на трапах. Степаныч уже из темного пролета сердито звал:

— Мадам, извольте взойти чичас же! Сколько еще миловаться!

Дубровинский помог ей ступить на зыбкий, шевелящийся трап.

— Ося, жди! Весной я опять приеду…

Слова Менжинской заглушил железный стук лебедки.

Степаныч с Филиппом спрыгивали в темноту. Прожектор золотым лучом уперся в Енисей, обшаривая место, откуда медленно, звено за звеном подымалась из черной воды якорная цепь. Смачно зашлепали плицы. Теплым маслом и паром дохнуло на берег. Волна плеснулась к самым ногам Дубровинского. Он не мог отвести взгляда от уходящего во мрак парохода, теперь совсем почему-то не белого, как было весной.

В гору поднимались гуськом, часто останавливаясь и оглядываясь на реку. Но там уже только тихо шелестела вода на камешнике и вдалеке чуть светились сквозь моросящий дождь желтые огоньки парохода.

— Тоскливо, Осип? — спросил Степаныч, выждав, когда к нему приблизится Дубровинский.

Филипп немного приотстал. С берега все разошлись. Дома стояли темные.

— Тоскливо, Степаныч.

— Весна-то новая еще когда. Опять-таки приедет ли?

— Спасибо, Степаныч, помог жену проводить, — умышленно пропустив его вопрос, ответил Дубровинский. — Погода такая скверная. Мы бы, может, и сами справились…