— Дело нехитрое и вполне возможное. Если мы сейчас здесь и спокойно с тобой разговариваем, то какие могут быть сомнения. Я думаю, что тебе Прохор должно понравиться наше общее дело. Разве может таить в себе разочарование, давно дышащая с тобой одним воздухом мечта. Прикоснуться к ней, должно быть счастьем. Ты просто не можешь совместить в самом себе то, что считаешь несовместимым. Расслабься и спокойно воспринимай свои новые возможности.

Выдыш удивил этим словами Прохора. Его грубая внешность с массивными чертами лица, неправильными пропорциями совсем не соответствовала его обстоятельным словам, которые странным образом подействовали на Прохора, успокоительно. Выдыш к тому же смотрел на Прохора несколько иначе, чем это делал Резников. От этого Прохор чувствовал что-то, вроде, примитивной простоты, либо, — это, — либо вовсе никак. Отступления быть не может. Давно и основательно сожжены все мосты, ведущие к дорогам дня вчерашнего. Выдыш своим видом интонацией голоса и неторопливыми жестами предлагал Прохору, не только общее дело, но и как бы это ни было странным, что-то похожее на простецкую дружбы. Отказаться было нельзя. Огорчаться уже не было смысла.

Светлые волосы Выдыша были коротко стрижены. Ресницы и вовсе чуть заметны. Высокий лоб плохо сочетался с небольшим ртом. Глаза скрывались в неясной пелене. Кажется, были они под стать волосам, такие же светлые, только Прохор не мог определить их цвет, от того, что темнота тусклого сумрака скрывала, что стол за которым сидели они, что всё остальное включая нескончаемый для Прохора вечер. Эта же темень, тревожа собою душу, бесновалась внутри неосознанно, но очень четко боясь стоявшего уже совсем недалеко отсюда утра, так как заставший Прохора врасплох, поздний вечер давно уступил место своей хозяйке по имени ночь.

— Назад уже не вернуться — произнёс капитан Резников.

— Не понял? — просто спросил Прохор.

— Теперь мы вместе навсегда. Чтобы выйти нужно умереть — жестко пояснил Резников.

— Но вы же… — не понимая или скорее боясь собственных слов, попытался начать Прохор.

Капитан громко рассмеялся. Выдыш добродушно улыбнулся.

— Мы уже мертвы. Потом узнаешь, что значит всё это. Хотя вспомни Прохор, напряги свою пьяную голову. Ну, попробуй — развеселился Резников.

Прохор теперь окончательно ничего не понимал. Он лишь переводил свои глаза с капитана Резникова на поручика Выдыша и ждал дальнейшего объяснения. Резников понимая, что Прохор не в состоянии вспомнить, то, что он хочет от него услышать, решил напомнить тому всего лишь один эпизод.

— Отец Кирилл водил тебя на берег дальнего озера. Что он тебе там сказал, о ком он тебе плакался, растирая свои старческие слезы.

По телу Прохора пробежали холодные мурашки, алкоголь отступил, впустив на своё место головную боль и гадкую сухость во рту.

— Можно водки — простонал Прохор, обращаясь к Резникову.

— Конечно, водка и создана, для того, чтобы её пить — рассмеялся Резников.

Прохор жадно влил в себя полстакана, схватил в руку сигарету и через мгновение белесый дым окутал его голову, скрывая отчасти тяжелое напряжение, что давило на пульсирующие виски, дергающиеся веко над правым глазом. Воспоминание стояло на пороге робко. Топталось в ожидании, когда его любезно позовут на принадлежащее ему по закону место. Прохор сопротивлялся, как мог. Частички, отголоски долгой жизни в нормальной реальности не хотели просто так покориться, как новому сумасшествию, так и тому, что уже сделало два шага навстречу Прохору, протянуло холодную руку смертельного рукопожатия, под довольный взгляд капитана Резникова. Удовлетворенную улыбку поручика Выдыша и еле слышный тихий полностью уже загробный голос отца Кирилла…

4

Озеро покрылось в тот день тревожной рябью. Холодный ветерок заставлял двигаться густые заросли прибрежного камыша. Земля начала по-сентябрьски впитывать в себя всё чаще приходящую ночную прохладу, от этого она уже не казалась теплой, что было совсем недавно. На обуви оставались следы влаги, куртка перестала быть тяжелой. Прохладный воздух сделал её легче, почти невесомой. Отец Кирилл, одетый в какой-то нелепый до самой земли доходящий плащ, с трудом передвигал ноги. Постоянно вздыхая, осматривался по сторонам. Затем возвращался к Прохору, начинал его спрашивать о чем-то банальном взятом из повседневной обыденности. Прохор охотно отвечал, объясняя дела по-своему. Дополнял что-то с присущей ему иронией. Отец Кирилл одобрительно кивал головой, вставлял многозначительные пояснения, чуть заметно улыбался, реагируя на приятную для него позицию Прохора.