Читаем 54 метра (СИ) полностью

Я ничего не чувствую. Никаких угрызений совести за воровство (потом я не раз «обносил» камбуз и приносил в свой класс еду), никаких обид на тех трех парней за их жестокость. Только боль, тупая, физическая, ноющая боль от ударов… Жалость к себе давно пропала, растворилась в жестоких буднях. Я превратился в ослабевшее морально и физически животное, обуреваемое лишь голодом и сном, с впалыми щеками, безумными глазами. Я встречал его несколько раз в день в зеркалах и не обращал на это внимания. Собаке тоже все равно, как она выглядит… Подумывал о самоубийстве, да только это не мой вариант. Откачают и на всю жизнь запишут в психи. Да и плевать всем…

Родители письма пишут, спрашивают, как дела. Написал, как. Отец позвонил на КПП и проорал в трубку, чтобы я не портил матери нервы и писал, что у меня все хорошо и прекрасно… Теперь пишу, что все прекрасно…

На уроках тоже холодно. Ноги в этой железной обуви немеют. Ничего не понимаю из того, что говорят, набор звуков. Записываю и думаю о какой-нибудь еде…

Неделю назад получил свою стипендию – тридцать рублей (до этого было восемнадцать – повысили), занял еще двадцать, и пошел стричься в парикмахерскую. Парадокс: получая такую стипендию, которую умудрялись задерживать, я должен быть подстрижен, а стрижка стоит пятьдесят рублей. Еще я обязан иметь зубную пасту, щетку, туалетную бумагу, бритвы, обувной крем, иголку с нитками (двух цветов). А также расческу, платок, перчатки и кашне шарф военный…

В парикмахерской деньги отняли в очереди, кто-то с третьего курса. Это их корпус. Отделался разбитой губой (эх, мне бы побольше сил)… Брызжа слюной, офицер дал мне сутки на подстрижку. И не …(пип) волнует, где и как… Итог: сам побрил себя бритвой наголо, порезался и заморозил голову ледяной водой (тогда она еще шла)…

– ПФ–Ф–Ф, – еще один комочек пара вырывается из моего рта…

Окна прозрачные. Оказывается, они покрываются узорами при тепле в помещениях и холоде на улице. А когда везде холодно, то нет…

Напротив здание «Евросиба» – элитное жилье. Последние модели спорткаров и машин представительского класса, заезжающих в подземный паркинг через два периметра охраны… Контраст… Между нами – узкая дорога и гигантский социальный ров. Я всего лишь будущий защитник отечества, в проекции – офицер флота российского (слишком пафосно звучит из уст четырнадцатилетнего голодного и замерзающего мальчика). А они – элита. Бандиты, чиновники, адвокаты, бизнесмены… Хоть все эти слова и синонимы, и кто есть кто - понятно только по машине и количеству вооруженной охраны. Но все это неважно. Важно только то, что я вижу в их окнах свет, у них тепло. Возможно, они сидят и пьют чай, настоящий, со вкусом чая. Горячий. На окнах тонировка, поэтому видеть этого я не могу и лишь представляю. Но чай-то у них есть, наверное… Я почти перестал говорить, только книги читаю… Нет смысла нигде, кроме книг… Мы все гниющие куски плоти…

– УФ-Ф-Ф,– еще один комочек пара, и я засыпаю…

Р.S . А ночью мне, как издевка, снится еда. Разная. В основном мясо, хлеб и молоко… Даже чувствую их вкус…

Декабрь 1998 года. Поезд «Санкт-Петербург–Мурманск».

Тепло. Хоть где-то тепло этой зимой. Уже съел все, что взял в дорогу, кутаюсь в огромный пуховик китайского производства (почему он теплее формы?) и дремлю, слушая стук колес. Обожаю этот звук с детства. Он несет в себе перемены. Помимо пуховика, на мне военная форма, и выгляжу я, наверное, слишком жалко, раз меня подкармливает половина вагона (за эти четыре месяца я потерял пятнадцать килограммов и сильно осунулся). Ем и сплю. На вопросы отвечаю неохотно и кратко. В мыслях я уже дома. Что еще надо для полного счастья?

Дом. Что такое дом для каждого, не знаю, а для меня и по сей день дом – это место, где тебя любят и ждут. Ехал я домой, а приехал в чужое место, где всем, оказалось, наплевать на меня. Каждый жил своей жизнью, в которой меня почему-то уже не было. Я вставал ночью от приступов голода и нападал на холодильник, набивая желудок всем, чем можно. Ел днем, вечером, ел на ночь и вместо нее. Вкусовые рецепторы куда-то делись, и я просто заглатывал, как удав, до ощущения тяжести в желудке, а сытость не приходила. Я ел как животное, набрасываясь на пищу половиной корпуса, прикрываясь локтем левой руки… Когда мне делали очередное замечание за столом, я исправлялся на некоторое время, держа себя под контролем. Но уже через минуту машинально начинал снова. Мозг понимал, что скоро все это закончится, и не будет этой еды очень долго. Отец вообще сажал меня отдельно от всех, потому что не хотел видеть, с какой скоростью я поглощаю «его продукты, за которые не заплатил». Об этом он мне и заявил с шокирующей меня прямотой…