Читаем 54 метра (СИ) полностью

– Уничтожу!!! Ни один из вас не доживет до выпуска!!! Думаете перевестись?!! Хуй вам! Отчислю всех к ебаной матери!!!

У выпускника НВМУ на превышение определенных звуковых барьеров, измеряющихся в децибелах, срабатывает несколько вариантов поведения. Либо он будет летать в облаках, стараясь не смотреть в глаза и напевать про себя дурацкую песенку, стараясь себя успокоить. Либо разразится истерическим смехом. Либо с по-собачьи преданным выражением лица хлопать ресницами и «взлетать» (что я и делаю). Когда кричат, выделяется огромное количество адреналина (говорю за себя). Дыхание учащается. Зрачки расширяются. Появляется огромное желание кинуться на орущего и перегрызть ему глотку. Немного потряхивает все тело.

– Товарищ капитан первого ран… – не успел выговорить один из наших и упал на пол, судорожно ловя ртом воздух и прижимая к груди колени.

– Я разрешал тебе обратиться?!! Я разрешал тебе говорить?!! – принялся вновь орать жирный урод, тряся большой нижней губой, как будто накачанной силиконом. Я для себя отметил: удар, видно сразу, боксерский.

Старшина нашей роты, четверокурсник, стоял позади Бармалея и ухмылялся, как бы говоря: «То ли еще будет».

Шаповалов пнул несколько раз ногой лежавшего на полу парня, повернулся к старшине и отчетливо произнес:

– Сгноить всех!

– Есть!..

С этой секунды как по взмаху волшебной палочки вся наша рота превратилась в рабов. А мы, ПИТОНЫ, в рабов, которых еще и ненавидят. Если ты не на вахте, то встаешь в пять утра и едешь по приказу того же самого Шаповалова на работы в самые отдаленные места города. Труд обычно тяжелый, физический. Таскать рельсы. Убирать огромные листы железа. Грузить. Разгружать. Загружать. Выгружать. Повторить. И все сначала. Самое легкое, что выпадало из работ, – это сбор мусора вдоль многокилометровой железной дороги. Иногда нас кормили.

Те люди, которые проверяли нас по количеству и заставляли работать, относились к нам, как к живому товару, взятому напрокат, из которого нужно выжать все по максимуму. Деньги уплачены, поэтому работать, негры!

Откажешься и уйдешь? Тогда они звонят прекрасному таежному принцу Шаповалову и все рассказывают. И тогда может быть все, что угодно. Самое безобидное из того, что могли с тобой сделать старшины, – это порка. Меня, как впрочем, и других, не раз растягивали, привязывали к панцирным кроватям и лупили по спине бляхами с патриотическими якорьками. Якорьки отпечатываются четкими лиловыми рисунками только на мясистых местах, например, на ягодицах. А так получаются какие-то сиреневые и темно-синие с желтоватыми оттенками ромбики и уголки по всей коже, которая местами лопается и течет свежая кровь. Во рту у меня моя грязная пилотка, исполняющая роль кляпа. Она глушит крики и дает волю зубам впиваться в засаленную материю. Если бить по спине относительно быстро, то боль переходит в тупую и однообразную. И не так чувствуется уже после пятого удара. Но мои «инквизиторы» старшины знают это, поэтому бьют с оттяжкой и долгим интервалом между ударами, громко считая.

РАЗ! – моя кожа словно в огне и начинает пульсировать, вторя ударам сердца. Приглушенно кричишь сквозь кляп. Говоришь сам себе: «Никогда не плачь! Боль постепенно начинает проходить, оставляя жжение и несколько капель крови на рассеченном месте. Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной. Нет слез обиды».

ДВА! – тело напрягается, предчувствуя удар. Отступившая боль врезается в тело с новой силой. В глазах темнеет. «Это не со мной. Это не со мной».

ТРИ! – мой крик такой, будто со всей силы кричишь, мыча в подушку. «Это не со мной».

ЧЕТЫРЕ! – слюни текут по подбородку. Кляп не дает их глотать. «Не со мной».

ПЯТЬ! – бляха попала в кость, адская боль. Каждый раз, как только боль становится не столь острой, они выжидают, давая плоти успокоиться, чтобы я мог до конца прочувствовать следующий удар. Они знают, каково ЭТО и все равно продолжают. Они всего лишь копии тех людей, которые делали то же и с ними. «Они ненастоящие, и это не со мной. Не со мной».

ШЕСТЬ!– … и так может продолжаться достаточно долго, пока им не надоест.

– Ну, теперь ты понял? – говорит человек, которого нет, после процедуры воспитания. Нет, они серьезно это так называют – «процедура воспитания». Будто эти раскачавшиеся отморозки, родившиеся на четыре или пять лет раньше меня, воображают себя в эти мгновения любящими родителями, не жалеющими розг своих. Меня тоже на самом деле нет. Это не мой мир. Я не могу жить именно так. И именно здесь. За что? А Бог видит это? Или нет? Почему все так? Мои мысли саднили мою голову не меньше моего потрепанного тела. А после этого я снова шел заступать в наряд.