Читаем 459091 полностью

За последние тридцать лет произошли достойные внимания изменения. Психологи пришли к выводу, что человек достигает наивысшей формы развития тогда, когда его поведение не укладывается в крайности гендерного ролевого спектра – мужчины независимы и доминируют в обществе, женщины зависимы и податливы, – но соответствует его середине, когда главную роль играет истинность человеческих отношений. Вслед за Юнгом многие психологи признают, что подлинность и близость в отношениях между людьми возможны только тогда, когда модели поведения избавлены от жестких, иерархических половых ролей.

В последующих главах я с удовольствием расскажу вам о том, что когда мы вступаем в III акт жизни, очень многие из нас, как женщины, так и мужчины, не прочь поменять разрушительные гендерные стереотипы, в результате чего наши отношения строятся на более глубокой близости и равноправии полов.

Как я узнала от Кэрол Джиллиган, подростковое поведение, обусловленное половыми различиями, объясняется не только биологическими причинами. Свою роль также играют психологические и культурные факторы. Вдобавок успешное продвижение программ, поощряющих интерес и способности девочек к математике, технике и спорту, и доказанная польза для молодых людей разного рода воздействий, стимулирующих интерес к эмоциональной составляющей жизни, опровергают примитивный биологический детерминизм.

Не хочу сказать, что мальчики и девочки одинаковы. Современные исследования мозга бесспорно показывают, что то, как мы думаем, видим и реагируем на различные ситуации, определяется врожденными различиями. Мы обязаны уважать эти различия, в то же время не позволяя им превратиться в гиперболизированное, чрезмерно отвлеченное выражение таких понятий, как «мужественность» и «женственность».

Ради блага мальчиков мы должны определиться с положительными качествами, присущими мужчинам. Мальчику трудно научиться быть одновременно стойким и нежным, научиться интегрировать оба эти качества в определенной модели поведения – чтобы стать цельной личностью, не боящейся близости и откровенного общения и не считающей, что сопереживание и эмоции свидетельствуют о слабости.

Как сильно мы можем измениться?

Если разобраться, я, как и многие другие, прожила I акт своей жизни предоставленная самой себе. Мой папа был офицером военно-морского флота, во время Второй мировой войны служил на Тихом океане, но, когда он был дома, я узнавала или, скорее, перенимала от него (и от ролей, которые он играл в театре и кино) очень важные мысли – о том, что нужно быть честным, поддерживать неудачников, о том, что расизм и антисемитизм неправедны.

Между тем никто не говорил со мной о сексе, о том, как распознать подлинные отношения, и о том, что к своему телу следует относиться с уважением. Может быть, поэтому осознание мною подобных моментов (как и желание написать о них) и попытка помочь молодым людям сыграли такую важную роль в конце II акта моей жизни. Отчасти это связано с пониманием того, каким образом люди меняются или не меняются. В I акте нас мало ориентируют в том, о чем я только что написала. Честно говоря, я не написала бы этой книги, если бы не была уверена, что у каждого есть реальная возможность измениться. О темпераменте

Психологи, как правило, соглашаются с тем, что наш темперамент в большинстве случаев передается по наследству и что, хотя он способен слегка измениться, нам почти невозможно победить его. Темперамент – это то, что определяет при тестировании уровень нашего IQ (коэффициента умственного развития) и «генетический компонент наших социальных способностей»⁴ – то есть являемся ли мы интровертами или экстравертами, замкнутыми или позитивно настроенными, неподатливыми или покорными. Пересматривая два первых акта своей жизни, я ясно увидела, что благодаря врожденному темпераменту оказалась человеком, отчасти затронутым симптомами депрессии, что проявилось с особой остротой в подростковый период и после двадцати лет. Этой характерной чертой я обязана главным образом наследственности по отцовской линии и считаю чистой случайностью, что не унаследовала биполярные гены своей матери. Время, психотерапия и психоморфологическая поддержка на протяжении десяти лет в конце II акта моей жизни позволили мне по большей части загнать в угол свою депрессию – и она все еще прячется там, время от времени пытаясь подбрасывать мне негативные сценарии типа «кем ты себя возомнила», которые я отказываюсь читать. Кроме того, я принадлежу к числу тех, кто любит долгие периоды одиночества (отцовские гены). Но, насытившись им, я становлюсь коммуникабельной, дружелюбной и даже болтливой (материнские гены). Возможно, поэтому я всегда сравнивала себя с таким животным, как медведь, который проводит в спячке долгие зимы, а в теплое время года любит играть и общаться.

^{Я ловлю рыбу нахлыстом в компании моего золотистого ретривера Рокси. 2001 г.}