НА ОЗЕРЕ

Фиолетовая шляпа лежит у меня на коленях. Легонько поглаживаю между пальцами войлочно-мягкий материал, а взгляд мой блуждает по антрациту и дымчато-синим гребням волн Гларнских Альп и потом приближается с неторопливым наслаждением, будто я сам, разомлев, непринужденно плыву по воздуху, пока мой двойник сидит на скамейке у берега. Монотонно сильный свет чертит пальцем по воде серебристую дорожку, поджигает горные луга на юге, окутывает бесчисленные здания в зеленых коралловых рифах вокруг Цюрихского озера таинственным мерцанием цвета перламутра и слоновой кости, точно в них скрывается нечто большее, кроме десятков тысяч клонов обыденной жизни. Теплые честные цвета вблизи мне во много крат милее мистического блеска. К примеру, оранжевые и кобальтовые брезентовые чехлы на моторных лодках, когда я шел по набережной в сторону Гроссмюнстера с его словно скальпированными двойными башнями. К примеру, черный лак прядки, наброшенной ветром на свежую абрикосовую кожу моей китаянки (японки, кореянки). Теперь, после экстаза и откровения на Пункте № 8, снова и снова случаются такие роскошные иллюзии возвращения.

Нашего номера в женевском отеле мне должно было хватить с лихвой, пора было еще тогда понять, что я не властен обитать в прошлом. Место почти не изменилось, но ты там никому больше не нужен по вине мелкого коварства алхимика Время. Он проклял тебя, высадив на остров, который в следующую секунду поглотит пучина времени — утомительное, неутомимое кораблекрушение на берегу все нового и нового настоящего. Обжиться там — величайшее достижение. Прошлое тело графини как будто мертво, а настоящее, под шелковым одеялом, наверное, не помнит меня. Очнувшись, она увидит не моего хронометрического зайца, но прекрасную осу с гравированными крыльями и маленьким круглым циферблатом в середине полосатого тельца, которую оставила Анна. В мире лавин, в насквозь проникнутом временем мироздании наиукромнейшие уголки и наитишайшие закутки которого покажутся отвыкшим нам кишащими муравейниками, можно бы разыграть настоящую комедию, то есть ясным утром с непринужденностью зомби еще раз зайти в отель через вертушку-дверь, чинно прошествовать между бизнесменов и туристов, недовольно расступающихся перед тобой, скользнуть в лифте на пятый этаж, бесшумно (почти как во времена оны) устремиться по красной коронно-ски-петровой дорожке мимо трех по-утреннему свежих, улыбающихся, всплескивающих руками дамочек, мимо игривой на ветру шторы, мимо подрагивающей задницы горничной (на полу — поднос с завтраком) к двери, для которой я ради надежности и из безответственного оптимизма приберег ключ. Графиня в нежно-голубом пеньюаре сидит в кресле у кровати и поднимает голову, на восточный манер удлиненную тюрбаном из полотенца, когда я вхожу. Она пугается не так сильно, как должна бы. Она запахивает одежду не так пылко, как должна при виде незнакомого мужчины, который сквозь ее пальцы, сквозь блеск педикюрных ножниц может бросить взгляд на знакомый шерстистый треугольник. Я, отец ее тридцати нерожденных детей, должен теперь пасть на колени и во всем сознаться. Но три дня подряд я аскетично и молча сидел перед ее распростертым телом, в условленные часы, с полудня до двух. Непритязательность и дружелюбие камышово-песочного света скрашивали откровенное бессмыслие моей вахты. Анна так установила осу, что она словно летит от графини к окну. Я пытаюсь вызвать в памяти наши последние совместные минуты в этой комнате. Но вижу только замедленную съемку напрасной, прекрасной, ужасной борьбы на ринге кровати, где сейчас отдыхает графиня.