Читаем 42 полностью

Спросонья — пробежка по замку. Череп гудит, словно повар от души надавал пощечин. Прыгаешь в бассейн, перелезаешь через терновую ограду, но сон по-прежнему парализовал всю округу. 12 часов 47 минут. Постанывающие современники с рюкзаками. Тоже держатся за головы. Кривые улыбки, никаких разговоров, всем не до этого, шагаем вдоль берега в контровом свете, болезненном и слепящем, как сварочная горелка. Ничего не убирали. После нас хоть потоп, как говорит Помпадур с синяками под глазами. Она идет почти все время впереди, чернильно-синяя с головы до ног (платок, футболка, широкие льняные штаны) и единственная без солнечных очков, а мы ковыляем следом, вежливые и молчаливые похмельные прелюбодеи. Никто не говорит о случившемся, лишь Анна в состоянии собрать все вместе, если есть что собирать среди осколков ночи. Я ни в чем не уверен. Тройственное восприятие пространства, событийная троичность, умножение маркизы. Всё надлежит рассматривать по отдельности. Кубота и Борис глупо и отрешенно ухмыляются, пряча взгляды за стеклами очков. Нельзя исключать ни одной возможности, даже самой неприятной, что мы все втроем находились последовательно в трех комнатах. Все — бессмыслица, дурман, поллюционные фантазии. Галлюцинаторное воздействие шестидесятилетнего красного вина. Анна по-прежнему впереди, грациозная и самоуверенная, минует группу болванчиков, намеревающихся, видимо, навестить покинутый и слегка разоренный нами замок. При следующем удобном случае нужно ее спровоцировать. Можно ли так отчетливо представить себе половые органы? Да. Так точно запомнить, чтобы узнать, если такая возможность представится? Кубота, как радостный робот с небольшими ошибками в программе, семенит по гладко отшлифованной розовой велосипедной дорожке (ненароком опрокидывает кого-то на траву, не думая извиняться) и наверняка не помнит уже о народной песне посетителя борделей, который прекрасно мог отличить фартучногубую от абрикосовой атаго-яма. Расспрашивать Бориса, по-моему, не совсем уместно. В конце концов, он-то ничего не предпринимал этой трехмерной ночью, разве только полупривстал и вновь рухнул в доящих его руках — такое только он может себе позволить, в то время как Кубота и я, герои единственного шанса, покачиваются с призовой ношей на плечах и венцом одиночества всех грядущих дней. Полнейшая неразличимость сна и размытых (частично утонувших, ведь я не знаю, чем все кончилось для Анны или ее видения, я лишь проснулся липким как монах) реальных событий до крайности тревожна. Это не имеет ничего общего с очаровательными провалами памяти мелких эротических хулиганств, а скорее походит на двусмысленную робость, дрожь, охватившую нас при виде фигуры великого ловца бабочек, до той поры не взрезанного нами. О двенадцати шильонских Шперберах говорить вообще не хочется, но мысль к ним неотступно возвращается, поскольку им бы следовало быть кошмарным сновидением, а не осязаемыми и гнетуще реальными в каждой своей жилке фигурами. Пятна ярмарочных площадей, строгие церквушки, эллинги, маленькие пляжи, панорамы высокостольников и серых скал. Извращенный магнетизм между нами не пропадает. Ощущение не как от некоего пережитого вместе события, но словно бы каждый подглядывал за другими в момент чрезвычайно интимного процесса, и другие об этом отлично знают, но полны лютой решимости не сознаваться ни при каких условиях. Мы ждали не исповедей, а просвещения, решения, нигилистического взрыва противоречий, притом с той стороны, куда мы направлялись. Когда я наконец улучил хроносферно благоприятный момент, чтобы поведать Анне, что мне, мол, приснилось, будто я провел ночь со Спящей Красавицей, она ответила кратко:

— Да вы же все этим занимаетесь уже не первый год.

Все. Как наверняка и ее Борис, ироничный мямля и любитель скрытностей, которому она в кои-то веки сумела отомстить, хотя подобное поведение — не ее стиль, да и в словах о наших гаврииловых повадках не звучит никакого упрека. Ее сегодняшняя синева кажется прохладной и стерильной, и когда в полдень неподалеку от Ньона она надевает солнечные очки, тот мягкий абрис лепестка розы и сияющая впадинка, тот парящий над моим пупком интимный восклицательный знак представляются мне безусловно вымышленными. Мне нечего в ней искать, ни раньше, ни теперь, как и ей на мне, подо мной, вокруг меня, пока есть Борис, которого она явно не хочет выкинуть из окна, даже если все прежние отношения и условности не играют никакой роли в эпоху безвременья, а тем более сейчас, когда мы, или некоторые из нас, могут предстать в тройном или двенадцатикратном виде, нам требуется, если так дальше пойдет, новая, более великодушная, размноженная мораль.