Читаем 42 полностью

Выдерживать постоянное освещение — наше высокое искусство, оно все необходимее нам день ото дня, после того как лучшие обеды, прекрасные спящие красавицы и изысканные вина не могут удержать нас от сползания в четвертую фазу по Шперберу, когда помогают лишь самые своевольные и прихотливые меры. Следует отвлечься, придумать способы облегчения боли. Сон на кладбищах, вот что его порой успокаивало, у старого надгробья или в красивом фамильном склепе. Однажды он прилег на полосе обгона оживленной автомагистрали. Оказалось, нас с ним кое-что роднило, а именно очарованность большими универмагами. Когда мы были в возрасте его сыновей-близнецов, мы оба мечтали, как однажды мамы забудут нас в универмаге и мы окажемся там заперты на целую ночь, а значит, все будет принадлежать только нам, склады и витрины продуктового отдела, книги, одежда, целый этаж игрушек и спортивных товаров, лабиринты дамского белья и звери в зоологической секции. Универмаги — Дайсукэ уверяет, что японские еще сильнее, чем европейские, с их секс-куклами вперемешку с урнами для праха, цветами, китовым мясом и съедобными обезьянами, — когда-то обещали рай на земле, которым мы желали обладать в блаженном одиночестве, идеальный остров для высадки Робинзона Крузо. Теперь они — недостоверные радостные воспоминания. Утешает их полутьма, искусственный свет, атмосфера подводной лодки, точно они и правда могут унести в подземное царство. Лакомства, дурацкие переодевания, сон на горе персидских ковров или в палатке около эскалатора, куда ты притащил пару хороших книжек, шоколад, шампанское, шелковые одеяла. В детских фантазиях ночь — время, когда тебя не потревожат. А наша гарантия покоя — молчание болванчиков, застывшие в покупательском ажиотаже тела с фарфоровыми лицами, которые перестали особо раздражать нас; в конце концов, можно вообразить, будто в магазин завезли чересчур много манекенов, которые по причине нехватки места или, скорее даже, по замыслу группы ироничных художников расставлены на всех этажах, даже в туалетах, служебных помещениях и примерочных кабинках. Практичная точка зрения, принцип «комбини», как называет его Дайсукэ («комбиниэнсусуцуа»[53], то есть «все в одном магазине»), — еще одно преимущество для курортного отдыха в храме потребления, которые в наш понедельник, в присущее нам время, заселены очаровательно негусто. А может быть, соблазн миниатюры, перспективная безобидность вещей влекли нас сюда, с тех пор как весь мир стал универмагом, люди — куклами, а их машины, компьютеры, моторы — неподвижными товарами, с нигде и повсюду расставленными кассовыми аппаратами перед одним-единствен-ным выходом, где оплачивать надо жизнью. Дайсукэ, как и мне, хорошо знакомы черные дни и недели, мертвое время мертвых времен, когда мудрее добровольно подойти к кассе, чем еще дольше терпеть плевки каменной маски мира. Он больше не выдумывал себе новых теорий, но после РЫВКА/РАЗРЫВА часто возвращается мыслью к традиционной японской точке нулевого времени. Из ряда вон выходящее событие может задать нулевую точку или стать предпосылкой завершения несчастливой эпохи. В любом случае с новым тэнно[54] всегда начиналась новая эра, император был властелином времени. Шпербер мог бы стать таким правителем — как минимум можно осмелиться на такое предположение.размножить себя самого под силу лишь тому, кто добыл невероятное знание, кто обладает властью, которая, с хрономеханической точки зрения, перерастет все, чего достигло человечество до нулевого момента.

Но клоны же находятся не внутри того мира, который мы покинули на Пункте № 8, не внутри ПОДЛОЖКИ, по которой мы передвигаемся, возражаю я.

Если двенадцать Шперберов реальны, тогда они в ПОДЛОЖКЕ, уверен Дайсукэ, или по крайней мере указуют на то, к чему мы отчаянно стремимся: выход.

— А что тогда? Что ты будешь делать, если он покажет нам мышиную лазейку наружу? Вернешься к жене, став мгновенно старше на пять лет?

— Старше, но богаче, — отвечает он, похлопывая себя по карману шорт.

Видимо, он тоже остановил выбор на бриллиантах. Мы смотрим друг на друга и молча бредем на берег, чтобы не признаваться в том, что никто из нас не верит в возвращение. «Монтрё-Палас» высится впереди с белозубой полногрудой горделивостью оперной дивы, с набухшими крышами, сияющими маркизами, которые кто-то раскрыл над коваными балконами, словно пытаясь в последний момент спасти постояльцев от блеска солнечного шторма, нарастающего с озера. Но не пощадило никого, даже охотника за бабочками, которого за все эти годы не оросила ни единая пылинка. Подобно игрушечным фигуркам, выезжающим из огромных часов с боем, из главного входа появляются Борис и Анна. Отрываясь от ожидаемой полукруглой орбиты, они ступают на улицу перед осадившим на всем скаку «мерседесом».