Читаем 42-я параллель полностью

Мисс О'Хиггинс давала уроки музыки в своей крошечной гостиной, заставленной золочеными стульями. Окна были завешены кружевными занавесками и парчовыми портьерами цвета сомон, купленны ми по случаю на аукционе. Посреди комнаты стоял черный ореховый стол, загроможденный потрепанными альбомами в переплетах черной кожи. Вечером после урока она подавала чай с печеньем и ванильными сухариками, и Джонни располагался в ее кресле, набитом конским волосом, которое и зиму и лето приходилось держать под чехлом с вышитыми цветочками – так оно было вытерто, – и глаза у него были такие голубые, и он говорил о своих планах и передразнивал мистера Хилларда и мистера Миллера, а она рассказывала ему случаи из жизни великих композиторов, и щеки у нее разгорались, и она чувствовала себя почти красивой, и ей начинало казаться, что между ними уж вовсе не такая большая разница в летах. Своими уроками музыки она поддерживала больную мать и отца, в молодости известного дублинского баритона и патриота, пристрастившегося к вину, и была по уши влюблена в Джонни Мурхауза.

А Джонни Мурхауз все работал у «Хилларда и Миллера», сидел в душной конторе, злился, когда нечего было делать, до того, что ему иногда казалось – вот он сорвется и ринется куда глаза глядят и убьет первого встречного, – посылал свои песни музыкальным издателям, которые их неизменно возвращали, читал журнал «Путь к успеху», мучительно грезил о будущем: уехать прочь из Уилмингтона, от воркотни и вонючей трубки отца, от шума и гама ребятишек, от запаха солонины и капусты, от сморщенной, сгорбленной фигуры матери, от ее исковерканных работой рук.

Но вот однажды его послали в Ошен-Сити, штат Мэриленд, осмотреть земельные участки, которые взяли на комиссию его патроны. Мистер Хиллард поехал бы сам, но у него вскочил карбункул на шее. Он вручил Джонни обратный билет и десять долларов на дорожные расходы.

Был знойный июльский день. Джонни помчался домой взять чемодан и переодеться и попал на станцию как раз к самому отходу поезда. Душный вагон несся через персиковые сады и сосновые перелески под раскаленным аспидным небом, которое слепило глаза, отражаясь от песчаных дюн, мелькавших среди полей колючей кукурузы, от беленых будок, от проступавшей воды по канавам. Джонни снял свой серый фланелевый пиджак и, чтобы он не взлохматился, бережно расстелил его на сиденье рядом с собой; воротничок и галстук он положил туда же, чтобы сохранить их свежими до прибытия на место. Вдруг он заметил сидевшую наискось от него черноглазую девушку в пышном розовом платье и широкополой шляпе из белой соломки. Она была значительно старше Джонни и имела вид элегантной дамы, которой подобало ездить в салон-вагоне, а не в обычном жестком. Но Джонни сообразил, что в этом поезде не было салон-вагона. Каждый раз как он смотрел в ее сторону, он чувствовал, что она смотрит на него. Он снова облачился в пиджак, воротничок и галстук и стал ломать голову, как бы ему с ней разговориться. Он чувствовал, что ему надо с ней заговорить.

Стало хмуриться, собрался дождь, большие капли шлепали по окнам вагона. Девушка в розовом платье тщетно старалась опустить раму. Он вскочил и помог ей закрыть окно.

– Разрешите, – сказал он.

– Благодарю вас.

Она подняла глаза и улыбнулась ему прямо в лицо.

– В этом ужасном поезде такая грязь.

Она показала белые перчатки, перепачканные об оконные ремни. Он снова присел, но ближе к проходу. Она повернулась к нему лицом. Смуглое неправильное лицо, резкие линии от носа к углам рта, но от глаз его бросило в жар.

– Вам может показаться бесцеремонным, что я первая с вами заговорила, – сказала она. – Но я умираю от скуки в этом ужасном поезде, в котором нет даже салон-вагона, хотя носильщик в Нью-Йорке клялся и божился, что салон-вагон будет.

– По-видимому, вы уже весь день в дороге, – по-мальчишески застенчиво сказал Джонни.

– Больше того. Я только вчера вечером с парохода из Ньюпорта.

Небрежный тон, которым она произнесла слово «Ньюпорт», поразил его.

– Я в Ошен-Сити, – сказал он.

– И я тоже. Что за ужасное место! Я не провела бы там ни минуты, если бы не Папа. Он делает вид, что любит его.

– Говорят, что у Ошен-Сити великое будущее. Я имею в виду операции с недвижимостью, – сказал Джонни.

Пауза.

– А я сел в Уилмингтоне, – с улыбкой произнес Джонни.

– Какой ужасный город… Не выношу его.

– Я там родился и вырос… Может быть, поэтому, но я люблю его, – возразил Джонни.

– О, я вовсе не хочу сказать, что в Уилмингтоне нет милейших людей… такие славные старые семьи… Вы знакомы с Роулинсами?

– Конечно… Но все же я не намерен всю жизнь оставаться в Уилмингтоне… Смотрите, вот так дождь.