Читаем 42-я параллель полностью

– А теперь уж, должно быть, за полночь. После долгих скитаний они наконец набрели на маленькую закусочную, которую хозяин-китаец собирался уже закрывать. Они потратили сорок центов на тушеное мясо с картошкой и кофе. Уходя, спросили китайца, не разрешит ли он им переночевать на полу за стойкой, но он вытолкал их вон, и, усталые как собаки, они снова побрели по широким пустым улицам Виннипега. Было слишком холодно, чтобы ночевать на воздухе, и нигде не видно было пристанища, готового приютить их на ночь за тридцать пять центов, и они все брели и брели, а небо начинало бледнеть медленной на севере летней зарею.

Когда совсем рассвело, они вернулись в лавчонку китайца и потратили последние тридцать пять центов на овсянку и кофе. Потом отправились в Управление Канадско-Тихоокеанской железной дороги и нанялись на постройку в Банф. Время до отхода поезда они провели в городской библиотеке. Мак прочитал часть книги Беллами, Айк же, не найдя книг Маркса, прочитал несколько глав «Когда спящий проснется» Уэллса, напечатанных в «Стрэнд мэгэзин». Поэтому, сев в поезд, они были полны грядущей революцией и стали втолковывать это двум тощим краснолицым лесорубам, сидевшим напротив.

Один из них все время молча жевал табак, но другой сплюнул жвачку в окно и сказал:

– Вам, ребятки, чем эту чушь молоть, лучше бы помалкивать, а то не поздоровится.

– Поди к черту, у нас свободная страна. Ну и всякий может говорить свободно.

– Говорить-то говори, да слушай, когда кто поопытней велит тебе заткнуть глотку.

– Э, да что с тобой разговаривать, – сказал Айк.

– А ты не разговаривай. Так-то лучше, – сказал тот и всю дорогу больше не раскрывал рта.

Все лето они проработали на Канадско-Тихоокеанской и к первому октября были уже в Ванкувере. У них завелись новые чемоданы и новые костюмы. У Айка было скоплено сорок девять долларов и пятьдесят центов, а у Мака – восемьдесят три пятнадцать в новехоньком бумажнике свиной кожи. У Мака было больше, потому что он не играл в покер. Они вдвоем сняли полуторадолларовый номер и первое свое свободное утро нежились в кровати, как принцы. Они загорели и окрепли, и руки у них были в мозолях. После железнодорожных казарм, прокуренных и пропахших запахом немытых ног и клопов, опрятный номер с чистыми постелями казался дворцом.

Окончательно стряхнув сон, Мак сел и потянулся за своим «ингерсоллом»[42]. Одиннадцать часов. Солнечное пятно на подоконнике отливало красным от дыма лесных пожаров на побережье. Мак встал и умылся холодной водой. Он расхаживал взад и вперед по комнате, вытирая лицо и руки. Ему приятно было проводить свежим грубым полотенцем по шее, по впадине между лопатками, по мускулам плеч и рук.

– Как ты думаешь, Айк, что нам теперь делать? По-моему, нам теперь надо спуститься пароходом до Сиэтла этакими, знаешь, знатными иностранцами. А там, думаю, устроюсь по типографскому делу. На этом можно деньгу зашибить. И всю зиму я буду учиться так, что небу жарко станет. Как полагаешь, Айк? Я думаю выбраться из этой цинготной дыры и вернуться в нашу землю обетованную[43]. Как полагаешь, Айк?

Айк закряхтел и со стоном перекатился на другой бок.

– Да просыпайся, Айк, Христа ради. Надо ж поглядеть на этот городишко, а потом – до свидания, счастливо оставаться.

Айк привстал в кровати:

– К черту все. Мне надо бабу.

– А говорят, тут, в Сиэтле, чудесные девки, честное слово, Айк.

Айк выскочил из кровати и стал с головы до ног окатываться холодной водой. Потом натянул костюм и выглянул в окошко, расчесывая мокрые волосы.

– Когда отчаливает эта паршивая посудина? Мне ночью всякая чертовщина в голову лезет. Два мокрых сна видел; а ты как?

Мак вспыхнул и кивнул головой:

– Ясно. Надо к бабам. От таких снов совсем разладишься.

– Да, но мне не хотелось бы чего-нибудь подцепить.

– Чушь, ну какой это мужчина, кто не переболел чем полагается.

– Ну что, пойдем смотреть город?

– Да я тебя уже целых полчаса дожидаюсь.

Они сбежали вниз по лестнице и вышли на улицу. Они обошли весь Ванкувер, вдыхая винный запax лесопилок у набережной, слоняясь под большими деревьями парка. Потом они взяли билеты в пароходной кассе, нашли галантерейный магазин и накупили полосатых галстуков, цветных носков и по четырехдолларовой шелковой рубашке. Поднимаясь по сходням парохода на Викторию и Сиэтл в новых костюмах, в шелковых рубашках и с новыми чемоданами в руках, они чувствовали себя миллионерами. Они расхаживали по палубе, покуривая папиросы и разглядывая девушек.

– Гляди, вон те как будто подходящие… Ручаюсь, что они из этаких, сами клюнут, – шепнул Айк на ухо Маку и двинул его локтем в бок, когда они проходили мимо двух прогуливавшихся по другой стороне палубы девиц в весенних соломенных шляпках.

– Эх, была не была – попробуем.

– Не надо; уж больно они надутые.

– Ничего. Пойдем сначала выпьем.