Уоррен открыл еще один сайт для разводил с прогибом, перешел в раздел «Архив».

— Это у нас коллекция трофеев. Мы туда о свежих победах пишем.

Фотографии молодых африканцев — с улыбкой и без улыбки, у одних репы на головах, другие салютуют а-ля Бенни Хилл,[52] третьи в лифчике и панталонах («в доказательство вашей искренности»), у четвертых рукописные таблички — «В МОИХ ТРУСАХ ЖИВЕТ СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ», или «Я СТРЕЛЯЛ В ДЖ. Р.!»,[53] или «ТАЩИ НАС ОТСЮДА, СКОТТИ! ТУТ НЕТ РАЗУМНОЙ ЖИЗНИ».[54]

Один человек держал плакат якобы на шведском:

НЫЙЛ

ОПУХ!

Другой написал то, что счел названием международного банковского картеля:

Лукративных Операционно-Хозяйственных Активов

Уоррен уже смеялся в голос.

— Обхохочешься, блин!

Но Лору повело — не от грусти, нет, не вполне. Что-то не стыковалось, трепетало, ускользая. Уоррен промотал вниз: бесконечные фотографии, на каждой штемпель «СОБСТВЕННОСТЬ!». Она уже встречала такие снимки. В исторических монографиях.

Уоррен открывал все новые окна, они заполняли монитор, заслоняли друг друга.

— Погоди-погоди, — сказал он, когда она поднялась. — Вот это тебе понравится. Я тебя вспоминал.

Счастлив получить от вас весточку, старина! Я прекрасно помню те деньки, что провел в Колониальной администрации Судана. Я работал с профессором Фиолеттом, который изучал афродизиакальное воздействие копытов зебры на жен британских чиновников. Полагаю, супруг миссис Павлин в конце концов убил профессора Фиолетта. В библиотеке. Подсвечником.

Искренне ваш,

полковник Горчиц, ОЕВ

P.S. Я переслал вашу просьбу моей помощнице мисс Пурпур, сотруднице Управления Легальных Исследований Корпоративного Аппарата (У.Л.И.К.А.), которая курирует финансовые вопросы подобного рода.

— Копыт, — сказала Лора. — А не копытов.

— Чего?

— Я к маме спущусь.

— Подожди. Вот, глянь. Еще один дуболом пришел к Церкви Пресвятого Турнепса.

Напротив на немом телеэкране участники конкурса перешли к живым червям, а Лора устала от братниных игр. Но, уже уходя, заметила на экране письмо, которое начиналось словами: «Мои поздравления с тождествами…» И застыла.

— Открой-ка, — сказала она.

Открылось письмо. Ответ полковнику Горчицу от вождя Огуна. Вот оно: «тождествами». Не самая уникальная ошибка, но все же…

— Можно мне копии? — спросила она. — Этих писем. И остальных? Распечатаешь мне?

— Которые?

— Все.

— Там страниц сто минимум.

— И письма, которые папе писали, — прибавила она. — Они тоже нужны.

82

— Ей тут нельзя.

— Ей некуда идти.

— Ей тут нельзя.

Говорили о ней, шептались на иджо, чтоб она не поняла. Но она понимала. Понимала, о чем говорят, слышала в звоне материного голоса, в паузах между словами.

— Вечно ты в облаках витаешь. Дурья твоя башка. Как тебе взбрело ее сюда тащить? Ей тут нельзя.

— Ей больше некуда идти.

Амина лежала спиной к ним на циновке, притворялась, что спит. Ннамди включил ей отпугиватель москитов, и она смотрела, как вьется тонкий дымок. Снаружи лило как из ведра, дождь колотил по крыше. По стене скользнула ящерка — оранжевая голова, за ней текучее синее тельце.

Говорили об Амине.

— Ей тут нельзя. Пускай уходит.

83

Вся деревня явилась встречать Ннамди — криками и смехом, барабанным боем и плясками.

— Блудный сын вернулся! — крикнул кто-то.

— Аминь! — ответил кто-то другой.

Женщины махали пальмовыми листьями, мужчины отбивали ритм. У Амины закружилась голова. Барабаны иджо — они такие… неумолимые, никогда не замолкают, не переводят дыхания, так не похожи на одинокие струны годже и дыхание флейт какаки, так не похожи на музыку Сахеля. Северные фула — тоже барабанщики, но до этого молота по наковальне им далеко. Ритмы фула рождались из толченого проса — женщины собирались вокруг глубокой ступы, превращали музыку в пищу, пищу — в музыку. У иджо барабаны другие — кровь и пламя, дождь и гром; человеческое сердце после тяжкого труда.

Ннамди тоже пошел плясать — повел одну процессию, влился в другую. Танцоры Сахеля ступали легонько, точно вздыхали, двигались под мелодию, а не ритм, каждый шаг — скольжение, грациозное, почти нежное. Здесь же танцоров вела — гнала — решительная сила, крики жестов, мужчины и женщины вместе, согнулись, ноги топают, руки вырезают узоры по воздуху, движения точны, рублены, смех — почти отдельный инструмент.