— Ты меня уже нашел. Но, что важнее, я нашла тебя. У меня твои письма моему отцу и список денежных переводов. Я знаю, кто ты, Уинстон. Где ты живешь, как зовут твою сестру, где она учится. Где живут твои родители. Номер их телефона. Все, что нужно, у меня есть. Итак. Я вешаю трубку и звоню в КЭФП? Они от тебя мокрого места не оставят. Твоей жизни конец, и конец твоим родителям. У тебя заберут все активы, заморозят счет, отнимут паспорт. Родители твои, скорее всего, потеряют дом. И уж точно потеряют сына. Слушаешь меня теперь, Уинстон?

Оба выдержали паузу. Когда он заговорил, голос его был далек, бесцветен:

— Ваш отец — не моя вина.

— Мой отец — только твоя вина.

— И чего вы хотите?

— Я хочу медвежонка в очках как у Румпельштильцхена. Оштукатуренное бунгало с деревянными панелями в гостиной и оранжевыми мягкими коврами в кабинете. И чтобы вернулся папа. И снежный шар с конным полицейским, и билет на «Всевидящего оракула». И ковбоя-копилку. И открытки для бабули. — Она забиралась все глубже в прошлое, стирала ухмылку с лица пацана в луна-парке «Табун».

— Я не пони… я не могу…

— Тогда верни деньги.

— У меня их нет.

— Херня. Утром принеси деньги в отель «Амбассадор». Банки по субботам открыты, я проверяла. Принесешь — я уеду. Улечу домой, больше ты меня не увидишь. И тебя не арестуют. У твоих родителей останется сад и плазменный телик, и им не придется навещать сына в тюрьме.

Она уронила трубку на рычаг, рукой повела по проводу, отыскала розетку, выдернула штепсель.

«Машина падает во тьме. Сальто и снова сальто…»

В гуле тихого номера Лора Кёртис стояла у окна, глядела сквозь свое отражение. Самолеты приземлялись и убегали, мигали огни. Вышка диспетчерской силуэтом проступала на ночном небе, все крутился и крутился прожектор на мачте.

104

Уинстон ждал, когда прекратится кашель. «Допустим, ему все известно, он уже знает ответы на свои вопросы». Кашель затих — дребезг дыхания, финальный всхрап. Поначалу Уинстон подозревал, что вечные харчки и взмокшая физиономия — скорее выплеск подавленной злобы, чем взаправду заболевание, однако на платке кровь, белки пожелтели — это что, тоже злоба довела?

Иронси-Эгобия поднял взгляд на Уинстона:

— И?

Страх — червем в сердце, в груди дрожь, трепет в костях.

— Случились… осложнения.

— Осложнения? Ты считаешь, это так называется? — Иронси-Эгобия отодвинулся от стола, и лицо его скрыла умбровая тень. Остался только голос: — Скажи-ка мне, Уинстон. Ты в Бога веришь?

— Да.

— В семинарии в Старом Калабаре нас учили, что Бог все видит. Ты в это веришь?

— Верю.

— Хочешь загреметь в тюрьму Кирикири? Хочешь, чтоб я в Кирикири загремел?

— Нет, сэр.

Ога наклонился к свету и после паузы заговорил — неторопливо, подчеркивая каждое слово, каждый слог:

— Мы, торговцы фальшью, должны ценить правду. Я тебя спрошу один раз, и ты ответишь правдиво. Понял?

— Да, сэр. Понял.

— Уинстон, где деньги?

— Это… это ловушка, сэр. Коварная ловушка. Не было никаких денег.

— Не было? Или ты их прикарманил?

— Нет, сэр. Она связана с КЭФП. Она… она знает, как меня зовут.

— А как зовут меня , она знает?

Поспешно:

— Нет.

— Подойди, я тебе в глаза посмотрю.

Уинстон подошел, и Иронси-Эгобия наклонился к нему — как будто целоваться вздумал.

— Если соврешь, Уинстон, я увижу. Так что я спрашиваю еще раз. Она знает обо мне что-нибудь?

От страха онемев, Уинстон потряс головой.

Иронси-Эгобия кивнул, прижал платок к губам. Сдерживал кашель, пока слезы не выступили.

— Тунде, — наконец выдавил он.

Уинстон и не знал, что Тунде здесь, пока тот не выступил из угла. Худая фигура, почти кошачья. Обитатель теней.

— Да, брат фармазон?

— Сгоняй-ка за этим иджо.

105

Каждую ночь лило как из ведра, хотя в Лагосе, казалось бы, засушливый сезон. Днем обжигающая жара, затем липкий и мокрый вечер.

Под дождями переполнились сточные канавы, нечистоты перемешивались с мусором, получалась поносная серая жижа. Холерная вода, говорили люди.

— Погодите, еще муссоны придут, — предостерегали ее. — По улицам Ивайя на лодках будем плавать.

Городские районы сливались друг с другом; Амина и Ннамди застряли на материке где-то между Татала и Ивайя.

— Муссоны, — предупреждали другие женщины, поглядывая на ее живот. Дизентерия. Тиф. Малярия. — Сезон детской смертности.

Но повсюду были дети — таскали тяжелые ведра, бегали на подхвате, играли. Улицы полны нечистот, но детей пруд пруди.

Двенадцать часов они ехали из Варри в Лагос — в переполненном автобусе, по размытым дорогам. Надо было обогнуть Порт-Харкорт, и это обошлось недешево. Почти все свои сбережения Ннамди потратил на побег из Дельты; чего не забрала полиция, отняли солдаты, и прибыли они с теми крохами, которые Амина спрятала под одежду, туго примотав к животу. Их не ждал рыночный ларек с жильем; Ннамди не светила гильдия механиков. Даже на остров через мост не перебрались. Ннамди пал духом, но Амина не сдавалась. Она видела будущее — их будущее. Точно воздетый меч. Солнце на серебре.