Читаем 2666 полностью

Пишет о Льве Каменеве. Называет его среди других людей, о которых Райтеру тоже никогда не приходилось слышать. Еще рассказывает о своих похождениях в разных московских домах, среди друзей, которые, похоже, ему помогают, и которых Анский из соображений предосторожности называет по номерам, например: сегодня побывал в доме 5, пили чай и засиделись, разговаривая, за полночь, потом шел пешком домой, тротуары замело снегом. Или: сегодня встречался с 9, тот рассказал мне о 7, а затем принялся говорить о болезни: нужно или не нужно, чтобы нашли лекарство от рака. Или: этим вечером в метро видел 13, тот меня не заметил, я сидел и подремывал, а поезда все приходили и уезжали, а 13 сидел и читал книгу на соседней скамье — книгу о невидимых людях, а потом подошел поезд, и он встал, вошел в вагон (все не закрывая книгу), хотя поезд пришел полный. И добавляет: наши глаза встретились. Трахаться со змеей.

В его записках абсолютно не чувствуется никакой жалости к себе.

Также в тетради Анского появляется — и это первый раз, когда Райтер читает что-либо о нем, намного раньше, чем увидит его картины,— итальянский художник Арчимбольдо, Джузеппе, или Жозеф, или Жозефо, или Хозефус Арчимбольдо, или Арчимбольди, или Арчимбольдус, родившийся в 1527-м и умерший в 1593 году. Когда мне грустно или скучно, пишет в тетради Анский (хотя затруднительно вообразить скучающего Анского — он же двадцать четыре часа в день занят тем, что скрывается от органов), я думаю о Джузеппе Арчимбольдо, и грусть и уныние испаряются так же, как весенним утром у болота незаметная поступь утра развеивает туман, наплывающий от берега реки и тростниковых зарослей. Также в тетради встречаются заметки о Курбе — Анский считает его образцовым примером художника-революционера. Он издевается, к примеру, над тем, в каких черно-белых красках некоторые советские художники воспринимают Курбе. Также он пытается вообразить себе его картину «Возвращение кюре с приходской конференции», на которой изображена группа священников и церковных сановников в состоянии сильного опьянения,— картину, которая была отвергнута Парижским салоном и Салоном Отверженных, что, по мнению Анского, отвратительно характеризует отвергнутых отвергателей. Судьба «Возвращения» кажется ему не только образцовой и поэтичной, но и отчасти провидческой: картину покупает какой-то богач католик, привозит к себе домой и тут же сжигает.

Пепел «Возвращения кюре с приходской конференции» развеивается не только в небе Парижа, читает юный рядовой Райтер со слезами на глазах — слезами, что болезненно изливаются и пробуждают его,— но также в небе Москвы, и небе Рима, и небе Берлина. Анский пишет о «Мастерской художника». О фигуре читающего Бодлера у края картины, который представляет Поэзию. Пишет о дружбе между Курбе и Бодлером, Домье, Жюлем Валлесом. Пишет о дружбе Курбе (Художника) с Прудоном (Политиком) и сравнивает здравые мысли последнего с мнениями куропатки. Любой наделенный властью политик в сфере искусства подобен чудовищной гигантской куропатке, способной, подпрыгивая, расплющить горы, а любой политик, не обладающий ­властью,— всего лишь сельский священник, куропатка обычных размеров.

Анский представляет Курбе участвующим в революции 1848 года, а затем видит его среди поддержавших Парижскую Коммуну, в которой большая часть художников и писателей засветились (в прямом смысле этого слова) своим отсутствием. А Курбе — нет. Курбе — ее активный участник и после подавления восстания его арестовывают и отправляют в тюрьму Сен-Пелажи, где он пишет натюрморты. Государство выдвигает против него обвинение: он, мол, призывал толпу разрушить колонну на Вандомской площади; впрочем, в этом отношении Анский не уверен — то ли память его подводит, то ли он говорит с чужих слов. Был ли то памятник Наполеону на Вандомской площади? Просто какой-то памятник на Вандомской площади? Колонна на Вандомской площади? Неясно.