Читаем 2084: Конец света полностью

Вот оттуда все и пошло; народ обнаружил, что судят по наружности и верующего узнают по одежде. Импровизированное облачение, которое завязывалось шнурком на шее и, расширяясь, спускалось ниже колен, вскоре стало униформой Достойных, а затем мокби, а дальше и всех государственных работников, и так потихоньку распространилось на всех: мужчин, женщин и детей из простонародья. Чтобы распознать, кто есть кто, внизу облачение украшалось тремя параллельными полосками разного цвета: первая для определения пола – белая для мужчин, черная для женщин; вторая говорила о занимаемой должности – розовая для государственных чиновников, желтая для коммерсантов, серая для контролеров, красная для священнослужителей; третья же сообщала о социальном статусе, принадлежности к низшему, среднему или высшему сословию. Со временем полосатый код модернизировался, и для учета разнообразных ситуаций к полоскам стали добавлять звезды, затем полумесяцы, а после начали использовать изображения головных уборов – куфий, колпаков, фесок, тюбетеек или чепчиков; потом в ход пошли сандалии, а затем борода и ее разновидности. Однажды, после какой-то лихорадки, опустошившей несколько регионов, женские бурни удлинили до самых пят и укрепили системой повязок, которые сдерживали сочные выступающие части тела, а также дополнили плотно сжимающим голову капюшоном со вшитыми в него наглазниками; это одеяние назвали бурни каб, то есть бурни для женщин, отсюда и получилось слово бурникаб; одеяние изготовляли черным с зеленой полосой для замужних женщин, с белой полосой для девственниц и с серой для вдов. Бурни и бурникабы шились из суровой необработанной шерсти. Но так как всякому почет по заслугам, бурни для Достойных, называемые бурни шик, делали из бархата, всячески украшали, обшивали золотом и блестками, дополняли шелковой подкладкой, декоративной тесьмой с золотыми нитками и шапочкой из горностая и сандалиями из кожи козленка, сшитыми серебряной нитью. В комплекте шел пышный посох из розового дерева, инкрустированный драгоценными камнями. Писари и охранники Достойных тоже наряжались вовсю. Поэтому хватало одного взгляда, чтобы понять, с кем имеешь дело. В основе принципа подчинения лежал принцип единообразия и маркировки. Но реальная жизнь вносила свои коррективы: простые люди были не слишком дисциплинированными, а беднота не очень-то ценила разнообразие цветов, тем более с блестящим отливом, поэтому довольствовалась своими однообразно серыми и грязными, сплошь покрытыми латками бурни. Абистан жил авторитарной жизнью, но на самом деле на практике применялась лишь малая часть законов.

Тоз, похоже, чувствовал себя очень удобно в своей необычной одежде. Поскольку подобных вещей в Абистане не существовало, он называл их словами, которые сам придумал или нашел неизвестно где: на нижней части его тела, начиная с талии, были надеты брюки, а верхнюю половину аж до шеи прикрывали рубашка и пиджак, ноги заключались в непроницаемые туфли, и все это было застегнуто на пуговицы, скреплено, завязано и опоясано. Выглядел Тоз настоящим клоуном. Однако перед выходом на улицу он возвращался в нормальное состояние: разувался, подкатывал штанины брюк до середины икр, вставлял ноги в славные сандалии-вездеходы, набрасывал на плечи бурни преуспевающего коммерсанта и в таком облачении становился невидимым в безликой толпе.

Подсобное помещение его лавки, куда он живо провел двух друзей, было до краев заполнено диковинками, доставленными словно с другой планеты. Тоз не уклонялся от ответов; каждой вещи он нашел название и знал, для чего она служит. По мере продолжения разговора, который получился довольно оживленным, он показывал новые предметы своим гостям, объясняя, что сидят они на стульях вокруг стола, что висящие на стенах раскрашенные доски – это картины, и что те маленькие вещички, расставленные на тумбочках и столиках на одной ножке, – это безделушки. И так он продолжал, называя каждую вещь своим именем, ни разу не запнувшись и ни разу не сбившись. Как можно запомнить столько названий неизвестных предметов, да еще на неведомом языке? Загадка, которую два друга даже не пытались разгадать.

Умиленный их благожелательным удивлением, Тоз добродушно произнес: