Читаем _201.DOCX полностью

– Ну и что? – не выдерживаю я. – Кто мог знать, что ему придется делать стойку на голове и вертеться на пузе?

Но Сергей уже не слышит. Он смотрит в сторону и думает о другом. А я смотрю на него с надеждой на то, что получилось не так уж страшно, но чуть-чуть не так, как задумано было в сценарии... А «бэз-дарность» – это я. Рубашка, сама ситуация, повернувшаяся вдруг не туда... Что делать... Мы уже привыкли.

– А парень у тебя замечательный.

– Для этого, – говорю, – не обязательно было ходить к тиграм.

Проходит пара дней и Сергей приходит. С рубашкой.

– Купил, – говорит,– за углом в универмаге. Очень красивая рубашка. В полоску. Профсоюзная. (Почему «профсоюзная», никто не знает. Все, что несамодельное, он называл «профсоюзным»).

Смотрю, размеров на пять больше. Сергей негодует:

– Ну и что? Почему вы все с этими размерами носитесь? Вон фиолетовые замшевые туфли, красота такая, не носишь. Подумаешь, на пару размеров меньше... Какое это имеет значение.

Все закончилось тем, что рубашка перекочевала к Сурену. Оказалась ему как раз впору. Сурену было четырнадцать.

Какой милой суетой кажется все это по сравнению с тем, что грядет. Вскоре Сергея арестовали. Не хочется снова возвращаться к тому времени: уже все описано и рассказано.

Но все больше кажется, что мы до сих пор не представляли себе, что пережил Сергей. Даже письма не дают точной картины. Такой, чтобы уявить себе, с чего начиналось каждое утро, что он видел, что чувствовал, о чем думал.

Как выжил? Наверное, только потому, что Художник.

У него была формула: «Быть выше». Расхожие слова перестают быть расхожими, когда наполняются смыслом жизни художника. Быть выше – ни капли высокомерия. Это точка, с которой он смотрит на себя и на окружающее. Боль, куда ее денешь, а озлобления он избежал. И остался художником.

Коллажи, присланные из зоны, облюбованы, обнародованы в разных изданиях, расшифрованы – каждый из них имеет жизненную подоплеку.

Но есть один коллаж-не коллаж, который я называю «Здравствуй».

...Увидел картинку в журнале (может быть, в «Огоньке»), что-то почудилось, что-то привиделось, что-то вспомнилось... Вырезал, приклеил красногрудых снегирей и приписал в письме, что это я в детстве.

Хотя он понятия не имел, какой я была в детстве.

Но какая разница?

Художнику виднее.

Три пьесы

Гавот I

Сами события жизни выстраиваются так, чтобы, думая о них, «думать о хорошем» (если хочешь так думать).

Выставка украинского авангарда в Чикаго – радость. Не только от созерцания работ, но и от самих имен художников. Вроде время снова доверило мне отцовскую записную книжку, а в ней – имена друзей, а за каждым именем – целый пласт событий, памятных на всю жизнь. Многих имен я бы не увидела в этой виртуальной книжке; зато некоторые вижу так ясно, как видела на дверной табличке, на которой было написано:

Вадим Георгиевич Меллер

Помню, как выбирал, как терпеливо дожидался Вадим Георгиевич жилья, окна которого выходили бы на крыши города. Часто говорил, что не любит нижние этажи. (Помню выражение: «Не хватает воздуха и горизонта»). В Париже тоже старался забраться повыше, желательно, в мансарду. Так я услышала слово «мансарда». В отцовском лексиконе его не было. Жаль. Красивое слово.

Но высоко. Трудно добираться.

Мы живем в гостинице.(Только-только из эвакуации. Ждем жилья). Мы – это мои родители и я между ними (как у всех детей – «ушки на макушке») и наши соседи по временному гостиничному жилью: с одной стороны Вадим Гоеоргиевич Меллер, с другой – импозантный, высокий, всегда нарядный с непременной трубкой в зубах кинорежиссер. Обычно он разговаривал, не вынимая трубки, и потому казалось, что говорит сквозь зубы. Я думала, что он никогда не расстается с ней. Даже ночью.

Режиссер очень любил рассказывать смешные истории, но Вадим Георгиевич редко смеялся, а только протягивал рассеянное свое «да-ааа...» и с силой проводил ладонью по волосам, будто усмиряя их.

Жена Вадима Георгиевича – художница Нина Генке. Говорили: художница-модернистка, но я не понимала, что это значит. Их дочку звали Бригитта, но Вадим Геогриевич называл ее Машенькой. И мне это так нравилось. Изысканное имя свел к ласковому, домашнему обращению: Машенька.

Вечерами все собирались в нашем номере. Отец и Вадим Георгиевич, как правило, рисовали, а режиссер все пытался всех рассмешить. Но со смехом что-то не получалось: кажется, один он и смеялся.

Однажды к режиссеру приехала белокурая худенькая девушка. Мама спросила: «Дочка?». А он сквозь зубы, не вынимая трубки, процедил: «Внучка». И больше не приходил. Но все-таки один момент общего присутствия запомнила.

В один из вечеров Вадим Георгиевич и отец рисуют, как обычно, сидя возле круглого стола – чуть от него поодаль: отец пользуется этюдником, Вадим Георгиевич – рисовальной доской. Рисуют маму: она сидит по другую сторону стола в кресле.