А живот становился все больше. Она удивлялась, как меняется ее тело. Кожа на животе натянулась, как на барабане, она уже не видела собственных ног. Анна Стина точно не знала, когда ребенку захочется покинуть материнское лоно, но было совершенно ясно: скоро. Как-то она встала на колени, чтобы отдраить пятно, обнаружила, что уже елозит животом по полу, и замерла, прислушиваясь к таинственной жизни внутри. Ребенок толкается и брыкается, точно хочет поскорее поглядеть на мир, но в то же время не решается оставить теплое и надежное убежище. Она начала покачиваться при ходьбе под собственной тяжестью.

Но, кажется, Карл Тулипан ждет внука еще нетерпеливей, чем она. Он встает раньше Анны Стины и, когда она просыпается, уже сидит у ее постели с огарком свечи на коленях и тревожно вглядывается в ее лицо.

— Как ты сегодня? Не бежать ли за повитухой?

А иногда просит позволения прижать ухо к животу и расплывается в счастливой улыбке, слушая, как часто и весело бьется сердечко нерожденного младенца.

Анна Стина понимает, что Карл Тулипан не так прост, как хочет показаться. Наверняка понимает: она вовсе не его дочь. Что ж… и она понимает, что он не ее отец. Иногда так заговорщически на нее смотрит, будто намекает на их общую тайну, а иной раз даже делает осторожные замечания.

— Раньше, кажется, ты ложку в левой руке держала. Она улыбается в ответ и принимает удивленный вид.

— Подумать только! Сама не знаю, что на меня нашло.

И они весело смеются — ни ему, ни ей вовсе не хочется обсуждать их общую тайну. Она — его дочь, он выбрал ее сам, а он — ее отец, которого у нее никогда не было.

2

Анна Стина много раз повторяла Карлу Тулипану: береги силы. Не надрывайся. Тем более теперь, когда она уже не может крутиться целый день — время от времени должна отдыхать. Но тот упрямился. Возможно, пытался бороться таким способом с берущей за горло старостью, а может, хотел доказать, что и он еще на что-то годится. Сколько раз, счет уже потеряла, говорила она ему: не двигай тяжелые бочки в одиночку, попроси помочь! А он только ухмылялся, оправдывался, но и заметно собой гордился. Ничего-ничего, сила-то еще есть.

В тот день она, как всегда, задремала после обеда и проспала дольше обычного. Проснулась от внезапного беспокойства. Будто толкнул кто-то. Держась за стену, тяжело спустилась вниз.

— Отец?

Никто не ответил. В «Мартышке» пусто, еще несколько часов до открытия. Окно настежь — сохнут только что вымытые полы. Во дворе заливается черный дрозд — его почти соловьиные трели мечутся от стены к стене, играют в догонялки с собственным эхом. Соседская девочка вышла из курятника с полным подолом яиц.

— Ты отца не видела?

Девчушка покачала головой. Ждать. Только ждать — больше ничего не остается. Присела за стол — тревога не унималась. Это не похоже на Тюльпана. Он никогда не покидал «Мартышку» надолго; напротив, будто привязан к «Мартышке» каучуковой лентой: чем дальше уходит, тем сильнее его тянет назад.

— А где Нильс?

— Болеет, — горестно покачала головой девочка. — Лежит, не встает. Скоро получшает, думаю.

Анна Стина села на колоду и начала строгать лучину — авось время пойдет поживее. Из задумчивости се вывел стук в дверь.

Его принесли двое на наскоро сооруженных носилках — две оглобли и ремни.

— Куда тащить-то? — Вопрос прозвучал не то чтобы грубо, но довольно сурово.

Она молча показала на лестницу. Их многозначительные взгляды сомнений не оставляли: надо заплатить. Она поспешила к ларцу, но ее задержал оставшийся у дверей пожилой господин в шляпе.

— У колодца… воды набрал и обмяк. Узнали его, ясное дело… кто «Мартышку» не знает…

Ну, понятно теперь. Нильс, единственный работник, болен. Тюльпан решил не ждать, взял коромысло и пошел к колодцу на площади набрать воды. И, конечно, ноша оказалась для него слишком тяжела. Чему удивляться: старику уже почти пятьдесят.

Намочила тряпку и вытерла Карлу Тулипану лоб. В сознании, но ее не узнал. Или вообще ничего не видит: глаза плавают, ни на чем не останавливаясь. И лицо изменилось: угол рта справа съехал на подбородок, правая бровь почти закрыла глаз. Уж потом она обнаружила: парализована вся правая половина. Зато левая рука и нога подавали признаки жизни, и даже в избытке: дергались, как у перевернутого на бок жука. Он пытался что-то сказать, но ничего не получалось. Только мычал.

Послала соседскую девочку за доктором: тот довольно часто посещал их квартал. Медикус пообещал прийти, как только закончит с другим пациентом, и Анна Стина попросила девочку постоять у двери, высмотреть доктора и помочь протолкаться сквозь толпу уже осаждающих «Мартышку» посетителей — трактир должен был открыться еще полчаса назад.

Со временем доктор явился, в развевающейся черной накидке и с пузатой кожаной сумкой. Ему не понадобилось даже дотрагиваться до больного.

— У Тулипана удар, — со вздохом сказал он.

Она хотела что-то спросить, но даже рот не успела открыть. Доктор предостерегающе поднял руку: он слышал подобные вопросы сотни раз.