Улицы Стокгольма вызывали у него отвращение. Такие узкие, что почти невозможно не задеть встречного локтем, плечом или бедром. И мощены особым, предательским манером: стоит зазеваться, тут же угодишь ногой в лужу. Дождя не было, а луж полно — ничего странного. Надо быть идиотом, чтобы не догадаться об их происхождении.

Наверняка все видят — не местный. Да он и сам себя выдаст: блуждающий взгляд, неуверенная походка. Будто провоцирует на очередной окрик. Каждый спешит продемонстрировать свое превосходство над незадачливым провинциалом.

— С дороги, черт тебя подери!

— На тот свет, что ли, собрался?

Высоченные здания. Каждый дом — вавилонская башня, возносящаяся в облака. Памятник людскому тщеславию. И поставлены так тесно, что между ними видны только жалкие лоскутки неба. Еще не вечер, но не покидает ощущение, что на Город между мостами уже опустились белесые июльские сумерки.

Бесчисленные ломбарды не сосредоточены на одной улице, как в Упсале, а разбросаны по всему городу. Эмиль попытался определить некий порядок и смысл в их расположении, но потерпел неудачу. И это, разумеется, сказалось на поисках. Он раз за разом терял ориентацию. Входил в очередной ломбард, или, как гордо гласили вывески, «залоговый банк», — и видел смутно знакомые лица. Его встречали с плохо скрытой неприязнью, он пугался, огорчался и только потом соображал: он же здесь уже был! Карманных часов в ломбардах полным-полно: ничего удивительного. Предмет роскоши. Предметы роскоши легко меняют хозяев, как только у прежних сужаются финансовые возможности. Кок, Ховеншёльд, Линдмарк, Эрнст. Но ни одного Бьюрлинга. Никто из владельцев «залоговых банков» в глаза не видел часы его брата.

Он выбрался из лабиринта переулков, вышел па Дворцовый взвоз, и над головой открылся небесный свод. Наконец-то… Оказывается, вечер еще не наступил. А он-то, пока бродил в мучительно пробивающих дорогу среди каменных громад переулках, был уверен: дело идет к ночи. Эмиль Винге тихо выругался, осудив свою топографическую бездарность, но одновременно обрадовался: его успокоило открывшееся перед ним пространство. Площадь перед дворцом полого спускалась к гавани, где за беспорядочным лесом мачт и вант угадывалась глубокая, чуть подернутая июльским маревом синева моря.

Машинально посмотрел на часы на башне Большой церкви и опять выругался: чуть не забыл, зачем сюда пришел. Часы! Конечно же карманные часы Сесила! Великолепная работа Пера Хенрика Бьюрлинга. На циферблате каждая цифра отмечена бриллиантиком особой, в виде крошечных розанов, огранки, а на задней крышке гравировка по собственному эскизу отца: две птицы летят на фоне стены античной кладки. Но обе стороны — увенчанные урнами дорические колонны. Отец подарил часы Сесилу в день окончания университета и чуть не лопался от гордости. Пуговицы, как тогда показалось ревнующему Эмилю, готовы были оторваться от жилета отца и ранить случайного прохожего. Разумеется, успехи сына отец праздновал на широкую ногу. Не уставал рассказывать гостям про свои планы на его будущую карьеру… Сначала адвокат, потом судья, а потом, само собой, получит титул и займет место при королевском дворе.

Эмилю запомнилось и еще одно: отец обвел гордым взглядом присутствующих, остановил глаза на Эмиле — и рот его тронула брезгливая гримаса, будто увидел что-то до крайности неприятное, пусть и не окончательно, но все же отравившее торжественные минуты.

Над головой пролетела стая галок. Совсем низко и так неожиданно, что он пригнулся и отпрыгнул в сторону. Пробегавшие мимо беспризорники разразились хохотом; сорванцы даже остановились и показывали на него пальцами. Он поспешил ретироваться, подошел поближе к фасаду дворца. До него донеслись хриплые крики и ругань — двое стражников волокли упирающегося парня вверх по спуску к подъеду дома напротив. Это же дом Индебету, пришло в голову. Его брат наверняка сотни раз проходил по этой брусчатке. Отвернулся было с раздражением, но тут же вновь посмотрел на мрачноватое здание. Показалось, что с той минуты, как он осознал предназначение этого дома, тот многократно увеличился в размерах. Фасад нависал над ним, как гигантская ладонь над обнаглевшей мухой. Всего лишь год назад обитатели этого грозного учреждения уважительно и даже подобострастно здоровались с его братом. А кто он в сравнении? Позор отца, да и всей родни. Большого интереса не представляет.

Только сейчас Винге почувствовал давящую, немилосердную жару. В тесных переулках, где все время чудилось, что каменные громадины вот-вот сойдутся и превратят его в лепешку, ему не то чтобы было холодно, но время от времени начинал бить озноб необъяснимого страха. А сейчас наоборот: тело заливал ног, соль разъедала ранки от укусов блох, которых, как ему показалось, за этот день развелось куда больше, чем обычно. Он потрогал лоб, пытаясь определить, не лихорадка ли, — и не определил. Карманная фляжка пуста и суха.

Эмиль Винге заторопился в свое убежище.

Дело не сделано — ну и ладно. Подождет.

5