– Иначе что же это получается, а? Вхолостую работаем! – встрял Небесный. – Я, знаете ли, против. Да и голод не тетка…

– И в-третьих… – Вовка склонился ближе, не зная, слышит еще Григорьев или нет. Тот дышал часто, и по лбу и щекам катились градинки пота вперемешку с темными пивными каплями. – В-третьих, прости, конечно, но меня зовут совсем не Вовкой.

Тут Григорьев дернулся, склонил голову набок – слышит!

– Ага. Меня Пашей зовут. – Пацан отбросил книгу, снова порылся в рюкзаке и вытащил старую ломанную по углам фотокарточку. Положил перед носом Григорьева, чтобы тот разглядел – наверняка разглядел! – и узнал тех, кто на ней изображен. Рыженькая женщина (конечно, тут ей еще не сорок) и мужичок с золотыми зубами (а он-то как раз совсем не изменился). Фотографии не могли запечатлеть червоточины, но пацан знал, что уже тогда они были. Иначе бы родители не отправили его в детский дом и не спились бы до безобразного конца своих сгнивших жизней. Вернее, сложно называть их родителями. Так, оболочки.

– Я еще тогда, в детском доме, понял, что ты не мой отец. Но, знаешь, ты вполне мог бы им быть. Потому что ты настоящий. Решил, что пойду с тобой, а там дальше – время покажет. И вот показало… Понимаешь, я должен был разыскать родителей и решить этот вопрос раз и навсегда, – сказал пацан, – ты чистился сам, чтобы стать… таким, а мне надо было зачистить родителей. Это тоже ритуал, но хороший, правильный.

– Ага, брат. Я придерживаюсь того же мнения. – Небесный соскочил с капота и, подойдя ближе, принялся собирать рассыпавшиеся по асфальту листья из книги.

– Это был замечательный подарок на день рождения. Я рад, что провел с тобой эти два года. Я рад, что ты любил меня, как родного сына. Но ты ошибся, и это уже не исправить. – Пацан улыбнулся. – Слушай, я могу найти твоего настоящего, ну Вовку! Возьму его с собой, объясню правила игры, и мы вдвоем займемся нормальными делами! Здорово я придумал?

Но Григорьев, кажется, уже не слышал. Веки его дрогнули. Он засучил ногами и расслабился, застыл. Умер.

Небесный подошел и встал за спиной. Пашка слышал, как он дышит.

– Отправляйся в последний путь, пап, – тихо сказал он.

Из приоткрытого рта Григорьева посыпались на землю разноцветные искорки. Потом пропали и они.

Пашка осторожно прикрыл Григорьеву глаза.

А теперь что? Он выпрямился, обогнул машину. Планов было громадье. Перво-наперво выбраться из проклятого курортного городка, где ничего хорошего уже давно не осталось.

Повернулся. Небесный человек стоял у открытого багажника, держа книгу под мышкой. Выпотрошенные листы в беспорядке торчали из-под мягкой потрепанной обложки.

– Пожалуй, кое-что вкусное найти здесь, это самое, можно, – задумчиво сказал Небесный, вытаскивая из багажника клубок внутренностей. – Не французский сыр, конечно, но выбирать не приходится…

– Покажешь дорогу? – спросил Пашка.

– Я теперь с тобой надолго, – отозвался Небесный, не поднимая головы.

Пашка вытащил из бардачка плеер и наушники. Старая французская мелодия вперемешку с ночной прохладой. Это успокаивает. Воткнул наушники, включил. Мир преобразился в нечто. Это нечто было теплое и влажное, гладкое и пушистое. Пашка посмотрел на небо, в томной звездной глубине которого лениво перекатывались набухающие кляксы. Потом перевел взгляд на Небесного человека. Тот молча, не отрываясь от трапезы, указал на дорогу, ведущую прочь из города. И Пашка пошел туда, в темноту, не оборачиваясь.

А Небесный вскоре насытился и, бесшумно ступая босыми ногами по земной тверди, отправился следом за тем, кого предстояло еще многому научить.

Маньяк № 7

Владислав Женевский

В глазах смотрящего

Все свое в горсть собери и поцелуй изнутри.

Родинка на щеке – слишком крупная, чтобы сойти за милую. Скорее клякса, бесформенный силуэт какой-то амебы. Другая щека голая, но не чистая: если всмотреться, видны забитые поры. Как червоточины в трухлявом бревне. Между щеками невзрачный нос – не большой и не маленький, не картошкой и не пуговкой, с невыводимым прыщом под левой ноздрей. Или правой?

Плохо нарисованные брови. Из коричневых полос, оставленных дешевым карандашом, торчат редкие ворсинки. Чуть ниже – глаза. Вообще-то они не блестят даже на солнце, но в таком освещении кажутся особенно тусклыми, неживыми. Как там говорят про рыбу – странное такое слово? Стылая? Снулая, да. Снулые глаза. Ни цвета, ни выражения. Волосы тоже бесцветные, мышиные. Тонкие потрескавшиеся губы, микроскопический подбородок. Вялая детская шейка. Никакой симметрии.

Зачем такое фотографировать?

Кира щелкнула по крестику в правом верхнем углу.