Читаем 11.22.63 полностью

«Позвоните копам», — чуть не произнес я, но своевременно прикусил себе язык. Если это не стукнуло самой леди в голову, а я туда вложу сейчас эту мысль, это также изменит будущее. А приезжали ли копы? Хотя бы раз? В заметках Эла об этом ничего не было. Все, что я знал, это то, что Ли никогда не привлекался за жестокое обращение в семье. Я думал, что в то время и в той местности мало кто из мужчин за такое привлекался.

Он поволок ее по тротуару за собой одной рукой, второй толкая коляску. Старуха кинула на меня последний сокрушительный взгляд и заковыляла в свой дом. Тоже самое сделали остальные зрители. Шоу закончилось.

Уже попав в свою гостиную, я настроил бинокль на кирпичный дом-чудовище, который торчал по диагонали от меня. Через две часа, уже когда я был готов прекратить наблюдение, там появилась Марина с маленьким розовым чемоданом в одной руке и завернутым в одеяло ребенком во второй. Обидную юбку она сменила на слаксы и одела на себя, как показалось, два свитера — погода поворачивалась на холод. Она поспешно отправилась по улице, несколько раз оглянувшись через плечо, нет ли там Ли. Когда и я убедился, что он ее не преследует, вслед за ней пошел я сам.

Она прошла четыре квартала, дойдя к автомойки на Западной Девис-стрит, и оттуда позвонила по телефону. Я сидел на противоположной стороне улицы с раскрытой перед лицом газетой. Через двадцать минут прибыл верный старик Джордж Бухе. Она с запалом заговорила с ним. Он повел ее к пассажирской стороне автомобиля и открыл для нее дверцу. Она улыбнулась и клюнула его в уголок губ. Я уверен, он высоко ценил и то, и другое. Потом он сел за руль и они отъехали.

6

Тем вечером состоялся еще один скандал перед фасадом дома на Элсбет-стрит, и вновь чуть ли не все соседи мгновенно появились, чтобы это увидеть. Чувствуя, что в массах сила, я присоединился к ним.

Кто-то — почти наверняка Бухе — прислал Джорджа и Джинни де Мореншильд забрать остаток вещей Марины. Наверное, Бухе вычислил, что они единственные, кто способен повлиять на Ли без его физического укрощения.

— Да будь я проклят, если хоть что-нибудь отдам! — орал Ли, забыв о соседях, которые алчно слушали каждое словцо. На шее у него напряглись жилы; лицо вновь раскраснелось; он буквально пылал. Как он, вероятно, ненавидел это свое свойство краснеть, словно та девушка, которую поймали во время передачи любовной записки.

Де Мореншильд выбрал тактику урезонивания.

— Друг мой, ты просто подумай. Так у тебя еще останется шанс. А если она обратится в полицию… — он пожал плечами и поднял руки к небу.

— Тогда дайте мне время, — сказал Ли. Он оскалил зубы, но это выражение как можно дальше в мире лежало от человеческой улыбки. — Так я буду иметь время распороть ножом каждую из ее одежек и разломать каждую игрушку из тех, что надарили те жирные коты, чтобы подкупить мою дочурку.

— Что там такое? — спросил у меня какой-то юноша. Ему было лет двадцать, он подъехал на «Швинне»[557].

— Семейная ссора, я так думаю.

— Осмонт, или как там его фамилия, это же он? Русская леди его бросила? Своевременно, я бы сказал. Этот парень натурально бешеный. Он комми, вы это знали?

— Кажется, я что-то такое слышал.

Ли тронулся вверх по ступенькам своего крыльца, высоко держа голову, с прямой спиной — чисто Наполеон ретируется из Москвы, — когда его резко окликнула Джинни де Мореншильд:

— Прекрати свои трюки, ты, придурок!

Ли обернулся к ней, с широко раскрытыми глазами, не веря…сильно пораженный. Перевел взгляд на де Мореншильда, словно докоряя ему: «Или вы не в состоянии контролировать собственную жену», но де Мореншильд не произнес ничего. Он просто удивленно смотрел. Смотрел, словно уставший собственным опытом театрал, которому выпало увидеть пьесу, которая неожиданно оказалась довольно неплохой. Не прекрасной, далеко не Шекспир, но вполне приемлемой вещью, чтобы как-то убить время.

Джинни:

— Если вы любите свою жену, Ли, ради Бога, прекратите чудить, словно разбалованный сопляк. Ведите себя пристойно.

— Вы не имеете права говорить со мной таким тоном. — У шокированного Ли вылез наружу его южный акцент. «Не имеете» прозвучало, как «не’еете», а «говорить» — как «гоу’ить».

— И имею, и буду, и сейчас говорю, — оборвала его она. — Дайте нам забрать ее вещи, или я сама сейчас вызову полицию.

Ли сказал:

— Джордж, прикажите ей заткнуться и не совать нос в чужие дела.

Де Мореншильд искренне расхохотался:

— Сегодня ты наше дело, Ли. — А дальше продолжил серьезно. — Товарищ, я теряю уважение к тебе. А теперь разреши нам войти. Если ты ценишь мою дружбу так, как я ценю твою, разреши нам сейчас же войти.