Между тем Гольц, который и после подписания мира продолжал оставаться в Петербурге и имел во всех делах большое влияние на Петра, с тревогой доносил Фридриху о растущем недовольстве против императора. О том же самом пишет в своих записках Болотов. Упомянув о некоторых постановлениях нового царствования, возбудивших удовольствие русских, он далее пишет: «Но последовавшие затем другие распоряжения императора возбудили сильный ропот и негодование в подданных, и более всего то, что он вознамерился было совершенно переменить религию нашу, к которой оказывал особенное презрение. Он призвал первенствующего архиерея (новгородского) Дмитрия Сеченова и приказал ему, чтоб в церквах оставлены были только иконы Спасителя и Богородицы, а других бы не было, также чтоб священники обрили бороды и носили платье, как иностранные пасторы. Нельзя изобразить, как изумился этому приказанию архиепископ Дмитрий. Этот благоразумный старец не знал, как и приступить к исполнению этого неожиданного повеления, и усматривал ясно, что государь имел намерение переменить православие на лютеранство. Он принуждён был объявить волю государеву знатнейшему духовенству, и хотя дело на этом до времени остановилось, однако произвело во всём духовенстве сильное неудовольствие».

К неудовольствию духовенства прибавилось и неудовольствие войск. Одним из первых дел нового царствования был роспуск елизаветинской лейб-компании, на месте которой увидели тотчас же новую, голштинскую, гвардию, пользовавшуюся явным предпочтением императора. Это возбуждало ропот и возмущение в русской гвардии. Как признавалась позже сама Екатерина, ей предлагали план свержения Петра III уже вскоре после смерти Елизаветы. Однако она отказывалась участвовать в заговоре вплоть до 9 июня. В этот день, когда шло празднование мира с прусским королём, Пётр публично оскорбил её за обедом, а вечером приказал арестовать. Дядя принц Георгий заставил императора отменить этот приказ. Екатерина осталась на свободе, но более не отговаривалась и согласилась принять помощь своих добровольных помощников. Главными среди них были гвардейские офицеры братья Орловы.

Переворот был произведён 28 июня 1762 года и увенчался полным успехом. Узнав, что гвардия единодушно поддержала Екатерину, Пётр растерялся и без долгих слов отрёкся от престола. Панин, которому поручили передать низложенному императору волю его жены, нашёл несчастного в самом жалком состоянии. Пётр порывался целовать ему руки, умолял, чтоб его не разлучали с любовницей. Он плакал, как провинившийся и наказанный ребёнок. Фаворитка бросилась к ногам посланца Екатерины и также просила, чтоб ей позволили не оставлять её любовника. Но их всё-таки разлучили. Воронцова была отправлена в Москву, а Петру назначили в качестве временного пребывания дом в Ропше, «местности очень уединённой, но очень приятной», по уверению Екатерины, и расположенной в 30 верстах от Петербурга. Здесь Пётр должен был прожить до тех пор, пока не будет подготовлено для него подходящее помещение в Шлиссельбургской крепости.

Но, как выяснилось вскоре, эти апартаменты ему не понадобились. Вечером 6 июля Екатерине передали записку от Орлова, написанную нетвёрдой и едва ли трезвой рукой. Можно было понять лишь одно: в тот день Пётр за столом заспорил с одним из собеседников; Орлов и другие бросились их разнимать, но сделали это так неловко, что хилый узник оказался мёртвым. «Не успели мы разнять, а его уже не стало; сами не помним, что делали», — писал Орлов. Екатерина, по её словам, была тронута и даже поражена этой смертью. Однако никто из виновных в убийстве не был наказан. Тело Петра привезли прямо в Александро-Невский монастырь и там скромно похоронили рядом с бывшей правительницей Анной Леопольдовной.

ВИЛЬГЕЛЬМ II