Читаем полностью

Вот только этот капуцин меня немного сбивает со следа. Мы отдаляемся от сундука-призрака. Может быть, у этого умного молодого человека такая тактика? Сбросить балласт из некоторых тайн для того, чтобы лучше скрыть самые жгучие секреты? Я ничем не рискую, если отпущу его на некоторое расстояние.

— Вы нанялись в компанию «Паксиф» ради госпожи Газон-сюр-Лебид?

— Из-за неё, — поправляет Архимед Эврика. — Только не говорите, что я это делаю из-за её красивых глаз! Моя работа мойщиком посуды — это нечто вроде капиталовложения. Я инвестирую свой отпуск в зону влияния этой госпожи. Она находится в том возрасте, когда нужно платить наличными и при этом выглядеть прилично! Я дал ей высшее доказательство любви, не так ли? Любви тайной, незаметной, скромной… Земляной червяк, влюблённый в звезду! Не могу жить вдали от тебя! Я бы предпочёл путешествовать в качестве врача. Увы, на «Мердалоре» нужен был посудомойщик. Вот я и окунулся в мойку. Я бы согласился стать помощником кочегара, если бы понадобилось и если бы корабль топили углём. Она будет очень тронута, когда увидит мой силуэт как из чёрного дерева в проёме её двери. «Как? Ты здесь, моя Белоснежка!» — вскрикнет она, ибо она зовёт меня Белоснежкой, чтобы показать, до какой степени она антирасистка. Если бы я захотел стать пассажиром, она бы дала мне билет первого класса со всеми экскурсиями на берегу. Но нет, у меня есть чувство собственного достоинства. Бедный негр, но гордый. Отец — вождь племени и шеф филиала «Рено» в Дакаре! Она лопнет от гордости от такого проявления верности. Совершенно один, из чувства обожания я вновь иду тропою рабства! Она потом будет рассказывать своим подругам! Ибо у этих дам есть развратные подруги, которым они доверяются. Я — часть её параллельной светской жизни. Некоторые держат афганскую борзую, чтобы показывать её, а другие чернокожего любовника, чтобы рассказывать о нём. Афганская борзая — это не моська и даже не собака. Она напоминает парадный «О-Седар»[58]. Точно так же чернокожий любовник — это не жиголо; он из разряда устрашающих доспехов, которые продаются в лавочках китайского квартала или на некоторых задворках магазинов Бродвея. У других людей аккумуляторные батареи, у нас — животная энергия. И тем не менее всё это ценится по рыночной цене.

Берю и Пино только что подошли и слушают с открытыми ртами комментарии моего собеседника.

— У него язык подвешен, — ворчит Толстяк. — И он чешет по-французски почти так же хорошо, как и я!

— Ваша похвала делает мне честь, — отпускает реплику доктор Эврика с иронией, которая не ускользает от Папаши.

Пухлый моргает.

— Ну, ты… э-э…

— Снежок! — подсказывает ему Архимед. — Это самое удачное из прозвищ.

Толстяк даёт ему тумака.

— Стоп! Без этих манер, эй! Забирайте свои вакцины, сгущёнку, независимость, я не против. Но дистанцию оставим, о’кей? На что будут похожи Берюрье, если их, потомственных белых, будут поддевать всякие чуридилы, которые моются чёрным кремом?

— Ты заткнёшься, а? Белизна! — мычу я перед носом Толстяка, отчего он застывает с оторопевшим видом.

— О! Ну, ладно, хорошо! Я его тебе дарю! — детонирует Опухоль, направляясь к кухне. — Когда-нибудь все начнут думать, как ты, Сан-А, и мы будем мотаться по плантациям с тюками хлопка на кумполе, а у них будет хлыст в руке!

Он удаляется.

— Если я правильно понял, вы ещё не встречались с женой Его Превосходительства со времени отплытия?

— Увы, нет. Я был на дежурстве, комиссар! Вчера днём я постучал в её каюту, но её там не было.

Я хочу продолжить, но он добавляет:

— По словам её прислуги, она была «у массажиста».

Я принимаю информацию к сведению, затем перехожу к делу, которое меня волнует:

— А что, если мы поговорим о сундуке, доктор?

— О каком сундуке? — удивляется посудомойщик с дипломом Парижского университета.

— О том, что был в лифте только что и который вы убрали.

Его лицо остаётся непроницаемым, вернее, оно выражает некоторое удивление.

— Что я могу сказать, господин комиссар?

— Почему вы его вытащили из кабины?

— Потому что он был один и загромождал кабину, а мне нужен был лифт.

— Кто был с вами?

— Да никого.

— Почему вы его открыли?

— Я его не открывал!

— Открыли!

— Я вам клянусь, что нет! У меня даже мысли об этом не было. Я только вытащил его из кабины, это было не трудно, потому что он был на колёсиках.

Он пожимает плечами.

— Я не понимаю, к чему эти вопросы, — говорит он. — Из этого сундука что-то украли?

— Да.

— Что-то ценное?

Он проявляет любопытство, на его светящемся лице больше не чувствуется иронии.

— В некотором смысле, да.

— И вы меня подозреваете? — возмущается молодой врач.

— Мы пытаемся понять, в чём дело. Этот сундук оставался без нашего присмотра полторы минуты, и за это время вы с ним управились.

— В этом сундуке было что-то большое?

Я улыбаюсь.

— Если вы блефуете, ваша невинность просто восхитительна, мой дорогой! Да, в нём, в самом деле, было нечто большое.

— Мне пришлось бы его спрятать, прежде чем появиться перед вами через несколько секунд, ибо, как вы знаете, я держал в руках только ящик с пустыми бутылками.