Читаем полностью

— Я с вами! Среди вас! Я веду вас по жизни! Дышу с вами одним воздухом! Да, мы узнаем правду, всю правду, ничего кроме правды, я поднимаю правую руку и говорю вам: клянусь! Мы осмеяны? Нет! Никогда! Да здравствует французская полиция!

Мы укладываем спать Мари-Мари.

— Если вы будете чесать языком еще долго, говорите потише, мальчики, — умоляет она. — Я ничего не понимаю в вашей белиберде, но я хочу поспать не как на вокзале Сен-Лаго!

Её требование законно, и мы все как один понижаем тон.

Росс спрашивает:

— На какой кушетке вы будете спать, сэр?

— На какой хотите, — отвечает Папа.

— Прекрасно, сэр. Если вы ничего не имеете против, мы возьмём самую дальнюю от двери, а я позволю себе занять ту, что внизу, чтобы быть рядом.

Но мы и не думаем ложиться. Сначала — военный совет под занавес. Теперь мы работаем уже не абстрактно, не по рассказам о том, что было раньше. У нас есть наработки, самые свежие, чтобы кинуть на зуб.

— Что ж, — шепчет Босс. — Давайте обсудим последние события.

Он поворачивается к Гектору и обращается к нему тоном, в котором исчезло презрение. Беда объединяет, иногда…

— Расскажите нам об исчезновении помощника капитана. Во-первых, знали ли вы его, ведь вы уже побывали на этом корабле раньше?

— Нет, — отвечает Гектор. — Я не знал его по той причине, что он новенький на борту. Сегодня вечером я рыскал в туристическом классе, и в это время мне сообщили, что помощника нигде не могут найти. Была как раз его вахта. Он не появился на мостике, и капитан распорядился отыскать его. В его каюте было пусто. Заглянули в кают-компанию, затем объявили по радио о том, что его срочно хотят видеть на мостике…

— В самом деле, — подтверждаю я, — я слышал.

— Он так и не появился, — продолжает Гектор. — Видя, что произошло новое исчезновение, я поднял на ноги свою поисковую бригаду из шести молодых энергичных матросов. И так же, как в случае исчезновения синьора Паоли Сассали, мы осмотрели все каюты, я повторяю: все! Пусто! Пусто! Пусто!

— Только каюты?

— Нет, конечно, другие места тоже: санчасть, гимнастический зал, командный отсек…

— А сюда вы тоже заходили?

— Конечно!

— А в машинное отделение?

— Тоже. И еще в будку киномеханика, в детскую, везде, говорю тебе!

— В трюм? — продолжаю я.

— Of course!

— Там, наверное, ещё тот бедлам?

— Ещё бы.

— Бочки, ящики, автомобили?

— Дорожные сундуки, тюки, бидоны.

— Гектор, — говорю я, — чтобы осмотреть трюм, нужно несколько дней. Представь, если кто-нибудь с кляпом во рту сидит в ящике, на котором написано «сахар» или «тапиока», ты его обнаружишь, только если будешь методично открывать все эти штучки, наваленные в чреве «Мердалора».

— Очевидно!

— Вывод, нужно начать инвентаризацию завтра же. Это будет долго, но по-другому нельзя.

— Ты считаешь, что они ещё на борту?

— Я не знаю, это всего лишь предположение. Бросать их за борт всё же рискованно, всегда найдётся какой-нибудь пассажир или матрос, который бродит по палубе или где-нибудь ещё.

— В салонах и коридорах народу ещё больше, Антуан, — приводит в качестве возражения Тотор. — Ну и что?

Я позволяю себе немного подумать, пока мой издатель переводит дух.

— Босс, вы, очевидно, были одним из последних, кто видел мадам Газон-сюр-Лебид живой, и… э-э… даже очень живой.

Опрашиваемый делает усилие, чтобы сглотнуть и чтобы взбледнуть.

— Да, да, — торопится он.

— Она вам говорила о своих намерениях на ближайшее время?

Лысый улыбается.

— Да. Она собиралась пойти в музыкальный салон, там в пять часов должны были давать концерт.

— Сколько было времени, когда вы ушли от неё?

— Около пятнадцати часов!

— Она не говорила, что она собиралась делать в ближайшие два часа?

— Нет.

— Она не обмолвилась о своём намерении прогуляться по палубе?

Вы не находите забавным то, что я допрашиваю супербигмэна легавки как какого-нибудь электромонтёра? Если так дело пойдёт, я ему скоро буду давать оплеухи, чтобы поторопить с ответами.

— А ведь вы наводите меня на мысль, дорогой Антуан!

«Дорогой Антуан» весь внимание. Пинюш и Гектор давятся слюной, столь велико нервное напряжение.

— Да, босс?

— Эта любезная дама упомянула в разговоре, что она никогда не ступала ногой на палубу после того, как корабль отплывал от берега. Она страдает боязнью пространства и одновременно клаустрофобией. Её пугает бескрайность моря, и в то же время она чувствует себя зажатой на борту.

— То есть, — заключаю я, — она не выходила на палубу, и, следовательно, её не могли бросить за борт.

— Я могу вам подбросить одну мысль, которая у меня появилась после долгих раздумий над этой волнующей и в то же время захватывающей проблемой, — лепечет Пинюшар.

— Подбрасывай!

Рухлядь убирает чешуйки в уголках глаз.

— Господа, — говорит он, — мы забыли об одной вещи крайней важности, как я думаю.

— What thing, дружок?

— В каютах иллюминаторы выглядят стационарными, но специальным ключом или просто разводным их можно открыть. Представьте себе, что маньяк — ибо только маньяк может пойти на такое — я повторяю, представьте, что маньяк затаскивает жертвы в свою каюту. Он их убивает одним или другим способом…

— Скорее другим! — ухмыляюсь я.