«Алекс позвонил в воскресенье, в восемь утра по местному. Звонок застал меня за первой чашкой кофе под сигарету.– Здравствуй, Стас. Узнал?– Да, конечно, – соврал я. – Здравствуй.– Это Алекс Буше. Может быть, подключишь видео?Подключать видеофон я не стал. Лишний раз демонстрировать убогую обстановку нашего с Ликой жилища не хотелось. Тем более – другу детства. Бывшему.– Извини, что-то не в порядке с техникой, – вновь соврал я. – Как поживаешь?..»
Майк Гелприн
«Майор Самохин затянулся по последнему разу, протянул остаток беломорины.– Кури, – сказал он. – Ах да, ты же не куришь. Так что, Цукерторт, сделаешь?Арон Григорьевич, подслеповато щурясь, принялся вновь рассматривать фотографии. Девочка была хороша. Чудо как хороша была девочка. Идеальной формы лицо, глаза огромные, чёрные, улыбка такая, что… Чтоб он так жил, какая улыбка. И льняная коса, длиннющая, до земли. Снегурочка, чистая Снегурочка, кто бы мог подумать, что дочка этого шмака…»
«Поначалу у Андрюхи и в мыслях не было покупать этот намордник. Сроду он Семёну намордников не надевал, да это было и не нужно. Агрессия у спокойного и добродушного пса отсутствовала напрочь, несмотря на достаточно грозный вид и внушительные размеры. Семён достался Андрюхе двухмесячным щенком. Тогда, восемь лет назад, Андрюха, никогда не имевший собак, ни с того ни с сего вдруг обменял у алкоголика возле универмага поскуливающий комок шерсти на бутылку «Столичной». И уже через год стал обладателем сорокакилограммового добродушного увальня повышенной густопсовой лохматости, переходящей в буйную лохматую густопсовость…»
«Не нравится мне Трубочист. Рыбачка говорит, что он хороший, а мне не нравится. Сегодня, например, подошёл и сказал:– Трубы не засорились, Книжница? Могу почистить.Поглядела я на него: дурак дураком. Лыбится и с ноги на ногу мнётся. Вечно ему трубы подавай, а где их взять, спрашивается.– Шёл бы ты отсюда, – сказала я. – Нет у меня никаких труб.– Есть, – упёрся он. – Фаллопиевы. Может, почистим?Захихикал, будто что-то жутко смешное сказал, и поскакал прочь…»
«Пустырь походил на небрежно растянутую и кое-как закрепленную на невидимых держателях шкуру исполинского животного. Старую шкуру, пыльную и неровную. В клочьях серой свалявшейся шерсти там, где из развороченных мостовых росли присыпанные строительным мусором стебли ржавой арматуры. С рваными прорехами в тех местах, где кучно рвались гранаты…»
«Корабль с Земли прибыл ранним утром, затемно. Лейтенант Дювалье хмуро козырнул троим выбравшимся из него штатским.– Нам необходимо переговорить с полковником Каллаханом, – сказал, шагнув к Дювалье, один из прибывших. – Дело не терпит отлагательств.– Полковник на позициях, – лейтенант с трудом подавил раздражение. Не терпит отлагательств, видите ли. – С восходом ожидается атака, – добавил Дювалье. – Не думаю, что вам удастся увидеть полковника, пока она не закончится.– Хорошо, мы подождём. Куда прикажете?– Пойдёмте в штаб…»
«Посадку Беретта провела безукоризненно. «Одноглазый Джо» приземлился так мягко и плавно, что скупой на похвалу Волчара в знак восхищения цокнул языком и задрал вверх большой палец, а Гамадрил осклабился и выразил своё одобрение нецензурной тирадой.– Приехали, парни, – сказала Беретта, заглушив двигатели и включив наружное освещение. – Добро пожаловать в бордель.Беретту Гамадрил нашёл в одном из многочисленных кабаков на Нью-Монако, так называлась планета, где он отбывал тюремный срок за вооружённый разбой. Волчара был против включения в экипаж бабы, но Гамадрил привёл весомые аргументы…»
«Лагин решился в пятницу, вечером. Когда набирал номер, голова плыла. И руки тряслись – от нервов.– Алло, – Лика ответила на третьем гудке. – Говорите, пожалуйста.Речь, которую Лагин всю неделю репетировал, пока не запомнил наизусть, вылетела из головы как не бывало…»
«Казнить смертников вывели на рассвете. Двоих: тощего плешивого мошенника и кряжистого рыжего иноверца. Вытолкали из королевских подземелий на свет божий и плетьми погнали на Площадь Висельников.Солнце едва взошло, но охочая до зрелищ толпа уже запрудила площадь. Мрачно переругивались городские оборванцы, отпускали неуклюжие шутки лавочники, да степенно покашливали в кулаки ремесленники и мастеровые. В публичных казнях в королевстве знали толк. И что ни утро, рубили на Площади Висельников головы. Иных, правда, сжигали, а кого попроще, так и вздёргивали наскоро, на радость воронам, что расплодились за последние годы числом несметным…»
«Я увидел их, когда Сол, завершив дневной путь по небосводу, уже готовился завалиться за кромку леса. Десятки фигур разом оторвались от земли, метнулись между стволами и, укрывшись за ними, замерли.Меня прошиб озноб, от прилива страха зашлось сердце. Первым порывом было немедленно бежать, я с трудом подавил его. Подставить декабритам спину означало смерть…»
«Вечером, едва развели костёр, Стивенс в очередной раз сказал, что они – кретины.– Три кретина и идиотка, – уточнил Стивенс. – Прости, что помянул в мужском роде, – обернулся он к Доре.– Ничего, тебе простительно, – Дора извлекла из рюкзака пакет с крупой, придирчиво его осмотрела и принялась отсыпать содержимое в котелок. – Кретинам, знаешь ли, принято прощать…»